Форум Протвино


Яндекс.Метрика

 
Вернуться   Форум города Протвино > Протвино - город > Культура, образование
Регистрация Справка Пользователи Календарь Поиск Сообщения за день Все разделы прочитаны

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
  #111  
Старый 19.06.2018, 16:17
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Михаил Васильевич Исаковский

(20 января 1900 — 20 июля 1973)

Родился в деревне Глотовке (Смоленская губерния) двенадцатым (предпоследним) ребёнком в бедной крестьянской семье Василия Назаровича и Дарьи Григорьевны Исаковых. Фамилию «исправил» старший брат Павел, который, «выйдя в люди» (стал писарем), начал подписывать бумаги «по-благородному» — Исаковский…

М. Исаковский сам научился читать, пошёл в школу, но учиться мешала врождённая болезнь глаз. Помог деятель ельнинской земской управы М. И. Погодин: на свои деньги повёз его в Москву, устроил визит к знаменитому окулисту профессору Авербаху.

В 1913 году М. Исаковский окончил школу с высшими оценками по всем предметам. Поступил в смоленскую гимназию — подрабатывал учителем в начальной школе (1915–1917 гг.).

Осенью 1918 года вступил в партию и через год редактировал газету в Ельне; в 1921-м — Смоленск, газета «Рабочий путь»; 1931 год — Москва, журнал «Колхозник». С 1927 года регулярно и часто стали выходить книги стихов Михаила Васильевича Исаковского. В 1934-м была написана (композитором В. Захаровым) первая песня на его стихи («Вдоль деревни»).

В 1943 и 1949* годах М. Исаковский становится лауреатом Сталинской премии 1-й степени за песни и стихи военных лет. При этом «Сказка о правде», написанная в 1946 году, напечатана была только через 30 лет. Известны его переводы Т. Шевченко, К. Хетагурова, М. Богдановича, Ш. Петефи, А. Гуерра и др. Стихи самого М. Исаковского переведены на десятки языков.

Успел закончить книгу воспоминаний «На Ельнинской земле». Награждён двумя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Умер в Москве.

* Эти годы называет сам автор (см. «Краткая автобиография»). В других источниках указывают соответственно 1942 и 1948 годы.

---------------------------------------------

КАТЮША *

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой.


Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла.


Ой ты, песня, песенка девичья,

Ты лети за ясным солнцем вслед

И бойцу на дальнем пограничье

От Катюши передай привет.


Пусть он вспомнит девушку простую,

Пусть услышит, как она поёт.

Пусть он землю бережёт родную,

А любовь Катюша сбережёт.


Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой.

1938
______________________

* Песня. Музыка М. Блантера.


СПОЙ МНЕ, СПОЙ, ПРОКОШИНА...


Спой мне, спой, Прокошина,

Что луга не скошены,

Что луга не скошены,

Стёжки не исхожены.

Пусть опять вспомянется

Всё, что к сердцу тянется,

Пусть опять почудится

Всё, что не забудется:


Сторона далёкая,

Хата в два окна,

В поле рожь высокая,

Тёплая весна,

Ельники, березники

И друзья-ровесники...


Под отцовской крышею

Здесь я жил и рос,

Здесь ребячье первое

Слово произнёс.

И отсюда в юности

Начал долгий путь,

Чтоб судьбу счастливую

Встретить где-нибудь,

Чтоб своё законное

Место отыскать.

И меня за росстани

Проводила мать.

Обняла, заплакала...

— Ну, сынок, иди!.. —

И осталась, бедная,

Где-то позади.

И осталась, горькая,

На закате дня —

Думать и надеяться,

Ожидать меня.

И мне часто чудится,

Что сидит она

И глазами блеклыми

Смотрит из окна.

Смотрит — не покажется ль

Пыль на большаке,

Смотрит — не появится ль

Путник вдалеке.

Может быть, появится,

Может, это я...


И опять мне хочется

В дальние края.

В дальние, смоленские,

К матери родной,

Будто не лежит она

В поле под сосной,

Будто выйдет, старая,

Встретит у ворот

И со мною под вечер

На поля пойдёт;

Станет мне рассказывать

Про вчерашний сон,

Про дожди весенние,

Про колхозный лён;

Станет мне показывать

Все места подряд,

Где мальчишкой бегал я

Много лет назад;

Где луга зелёные

Вместе с ней косил

И куда ей завтраки

Я в жнитво носил...


Всё опять припомнится,

Встанет предо мной,

Будто не лежит она

В поле под сосной;

Будто тёплым вечером

Смотрит из окна,

А кругом — широкая,

Дружная весна...


Спой же, спой, Прокошина,

Что трава не скошена...


ОГОНЁК *


На позиции девушка

Провожала бойца,

Тёмной ночью простилася

На ступеньках крыльца.


И пока за туманами

Видеть мог паренёк,

На окошке на девичьем

Всё горел огонёк.


Парня встретила славная

Фронтовая семья,

Всюду были товарищи,

Всюду были друзья.


Но знакомую улицу

Позабыть он не мог:

— Где ж ты, девушка милая,

Где ж ты, мой огонёк?


И подруга далёкая

Парню весточку шлёт,

Что любовь её девичья

Никогда не умрёт;


Всё, что было загадано,

В свой исполнится срок, —

Не погаснет без времени

Золотой огонёк.


И просторно и радостно

На душе у бойца

От такого хорошего

От её письмеца.


И врага ненавистного

Крепче бьёт паренёк

За советскую родину,

За родной огонёк.


1942

_________________________________________________________

* Песня. Музыка народная (музыку М. Блантера народные певцы не приняли).



ВРАГИ СОЖГЛИ РОДНУЮ ХАТУ... *


Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?


Пошёл солдат в глубоком горе

На перекрёсток двух дорог,

Нашёл солдат в широком поле

Травой заросший бугорок.


Стоит солдат — и словно комья

Застряли в горле у него.

Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,

Героя — мужа своего.


Готовь для гостя угощенье,

Накрой в избе широкий стол, —

Свой день, свой праздник возвращенья

К тебе я праздновать пришёл...»


Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал,

И только тёплый летний ветер

Траву могильную качал.


Вздохнул солдат, ремень поправил,

Раскрыл мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил

На серый камень гробовой:


«Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришёл к тебе такой:

Хотел я выпить за здоровье,

А должен пить за упокой.


Сойдутся вновь друзья, подружки,

Но не сойтись вовеки нам...»

И пил солдат из медной кружки

Вино с печалью пополам.


Он пил — солдат, слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

«Я шёл к тебе четыре года,

Я три державы покорил…»


Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.


1945
______________________

* Песня. Музыка М. Блантера.


ОЙ, ЦВЕТЁТ КАЛИНА… *


Ой, цветёт калина

В поле у ручья.

Парня молодого

Полюбила я.


Парня полюбила

На свою беду:

Не могу открыться,

Слова не найду.


Он живёт — не знает

Ничего о том,

Что одна дивчина

Думает о нём…


У ручья с калины

Облетает цвет,

А любовь девичья

Не проходит, нет.


А любовь девичья

С каждым днём сильней.

Как же мне решиться

Рассказать о ней?


Я хожу, не смея

Волю дать словам…

Милый мой, хороший,

Догадайся сам!


1949
________________________

* Песня. Музыка И. Дунаевского.


УСЛЫШЬ МЕНЯ, ХОРОШАЯ... *


Услышь меня, хорошая,

Услышь меня, красивая, —

Заря моя вечерняя,

Любовь неугасимая!


Иду я вдоль по улице,

А месяц в небе светится,

А месяц в небе светится,

Чтоб нам с тобою встретиться.


Ещё косою острою

В лугах трава не скошена,

Ещё не вся черёмуха

К тебе в окошко брошена;


Ещё не скоро молодость

Да с нами распрощается,

Люби ж, покуда любится,

Встречай, пока встречается.


Встречай, моя хорошая,

Встречай, моя красивая, —

Заря моя вечерняя,

Любовь неугасимая!


1945
___________________________

* Песня. Музыка В. Соловьева-Седого.


КАКИМ ТЫ БЫЛ, ТАКИМ ОСТАЛСЯ *


Каким ты был, таким остался,

Орёл степной, казак лихой...

Зачем, зачем ты снова повстречался,

Зачем нарушил мой покой?


Зачем опять в своих утратах

Меня ты хочешь обвинить?

В одном, в одном я только виновата,

Что нету сил тебя забыть.


Свою судьбу с твоей судьбою

Пускай связать я не могла,

Но я жила, жила одним тобою,

Я всю войну тебя ждала.


Ждала, когда наступят сроки,

Когда вернёшься ты домой,

И горьки мне, горьки твои упрёки,

Горячий мой, упрямый мой.


Твоя печаль, твоя обида,

Твои тревоги — ни к чему:

Смотри, смотри — душа моя открыта,

Тебе открыта одному.


Но ты взглянуть не догадался,

Умчался вдаль, казак лихой...

Каким ты был, таким ты и остался,

А ты и дорог мне такой.


1949
____________________________________________

* Песня из к/ф «Кубанские казаки». Музыка И. Дунаевского.


СНОВА ЗАМЕРЛО ВСЁ ДО РАССВЕТА... *


Снова замерло всё до рассвета —

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь.

Только слышно: на улице где-то

Одинокая бродит гармонь.


То пойдёт на поля, за ворота,

То обратно вернётся опять,

Словно ищет в потёмках кого-то

И не может никак отыскать.


Веет с поля ночная прохлада,

С яблонь цвет облетает густой...

Ты признайся, кого тебе надо,

Ты скажи, гармонист молодой.


Может статься, она недалёко,

Да не знает, её ли ты ждёшь...

Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,

Что ж ты девушкам спать не даёшь?!


1945
_______________________

* Песня. Музыка Б. Мокроусова.

Последний раз редактировалось admin, 29.06.2018 в 01:30. Причина: Просьба пользователя
Ответить с цитированием
  #112  
Старый 26.06.2018, 07:02
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Александр Иванович Куприн

(7 сентября 1870 — 25 августа 1938)

(текст из "Антологии русского лиризма")

Сын мелкого чиновника, с самых ранних лет хлебнувший сиротской доли: после смерти отца (1871 г.) сначала — московский Вдовий дом, куда мать (происходившая из древнего татарского княжеского рода) вынуждена была переселиться вместе с трёхлетним сыном из-за отчаянного материального положения, а потом — четыре года Разумовского сиротского пансиона. В 1880 году, под влиянием победы русской армии в русско-турецкой войне, поступает во 2-ю Московскую военную гимназию, вскоре преобразованную в кадетский корпус; затем, с 1888 по 1890 год, — Александровское военное училище. Однако после нескольких лет службы в захолустных городках и не удавшейся попытки поступить в Академию Генштаба (был отстранен от сдачи экзаменов из-за случайной стычки с полицейским чином) молодой пехотный офицер А. Куприн отказывается от военной карьеры и выходит в отставку. Этому решению способствовали и первые литературные опыты, одобренные Н. Михайловским и В. Короленко.

Ни планов на жизнь, ни специальности, ни пристанища. С 1894 по 1899 — годы странствий (в основном по южной России): «Я толкался всюду и везде искал жизнь, чем она пахнет». Перепробовал множество профессий: репортёр, портовый грузчик, конторский служащий, рабочий, псаломщик, актёр, прораб; организовал атлетическое общество, выращивал табак, изучал зубоврачебное дело... В Одессе знакомится с И. Буниным, в Ялте с А. Чеховым... К этому времени кроме сборников очерков и рассказов уже вышли повести А. Куприна «Молох», «Олеся», «Кадеты»... О нём знает и одобрительно отзывается как о писателе Л. Толстой...

В 1901 году А. Куприн приезжает в Петербург профессиональным писателем. Работает в журналах, публикует новые рассказы. Женится. Знакомится с М. Горьким. В 1905 году — шумный успех повести «Поединок». Далее — плодотворное и насыщенное десятилетие: печатает рассказы и повести (среди которых «Суламифь», «Гамбринус», «Листригоны», «Гранатовый браслет»), начинает роман Яма» (завершён в 1915 г.); женится во второй раз (дочь от этого брака Ксения оставила книгу воспоминаний об отце); поднимается в воздух на воздушном шаре, летает на одном из первых в России аэропланов, изучает водолазное дело и спускается на морское дно...

К первой мировой войне отнёсся определённо — как русский (поступил по собственному желанию на военную службу; в своём имении в Гатчине устроил солдатский госпиталь). К революции — настороженно. Выбор — с кем и где быть — был сделан после того, как Гатчину в октябре 1919 года заняли войска Юденича: А. Куприн был мобилизован и потом вместе с отступающей Белой армией покинул Россию.

17 лет (с 1920 г.) — в Париже. Эмиграцию переносил тяжело. За границей выпустил несколько сборников прозы, роман «Юнкера», в которых всё проникнуто воспоминаниями о России. Мысль о возвращении не оставляла его все эти годы.

В 1937 году, уже неизлечимо больной (рак пищевода), вернулся на родину.

Умирая, сказал жене: «...Как жизнь хороша! Ведь мы на родине? Скажи, скажи, кругом — русские? Как это хорошо!»

Похоронен Александр Иванович Куприн в Ленинграде (Петербурге).




ИЗ ЦИКЛА ОЧЕРКОВ «ЛАЗУРНЫЕ БЕРЕГА»



* * *



Европа, если ехать туда, начинается задолго до Варшавы, а если ехать обратно, то она кончается в Границе. Этот географический абсурд немного напоминает старый рассказ о том, как один хозяин зверинца объяснял посетителям своего крокодила: «От головы до хвоста имеет ровно две сажени, а от хвоста до головы ровно две сажени и пять вершков».



...На обратном пути, именно в русской таможне, в той же Границе, которая отстоит от Варшавы на целую ночь пути, вам сразу дадут понять, что началось любезное нашему сердцу отечество. Мало есть на свете более печальных зрелищ, чем это огромное, грязное, полутёмное, заплёванное зало таможни, похожее одновременно и на сарай и на каземат.



...Удивляли меня также станционные жандармы: и у офицеров и у солдат были голубые глаза и голубые околыши. Я долго ломал голову над тем, что к чему подбирается: околыши к глазам или глаза к околышам. Но это мне оказалось не по силам, и я бросил об этом думать. Кончилась заграница, начинается Россия. И первое, что я увидал в Варшаве по возвращении из-за границы, был городовой, который бил ножнами шашки по спине извозчика и вслух говорил такие слова, от которых его старая, притерпевшаяся ко всему кляча из белой сделалась рыжей.



* * *

...Моё же личное впечатление такое: кроме милых, гостеприимных, ласковых, щедрых, весёлых, певучих итальянцев, все европейские люди — рабы привычных жестов, скупы, жестоки, вралишки, презирают чужую культуру, набожны, когда это понадобится, патриоты, когда это выгодно, а на своих детей смотрят как на безумную роскошь, непозволительную бедному человеку, ещё не достукавшемуся до сладкого звания рантье.



* * *

...Венцы все на одно лицо. Худощавые, стройные, на мускулистых ногах, и все они не ходят, а маршируют. И кажется, что любой из них готов с радостью надеть чиновничью одежду для того, чтобы хоть немножко походить на офицера. Хотя, между нами говоря, храбрость австрийского войска нам давно уже известна.



* * *



О Пуришкевич, никогда тебе в ругательствах не перепрыгнуть западную культуру!



* * *



14 июля 1912 г. (Марсель)

Середина июля. Город Марсель празднует годовщину разрушения Бастилии <...> Но мне тяжело и скучно. Чужой праздник! И я чувствую себя неприглашенным гостем на чужом пиру. Увы! Судьба моей прекрасной родины находится в руках рыцарей из-под тёмной звёзды, и у нас нет ни одного случая вспомнить наше прошлое, ни числа, ни месяца, ни года...





ИЗ КНИГИ К. КУПРИНОЙ «КУПРИН — МОЙ ОТЕЦ»



* * *

1915 г.



«Ничего у меня, кроме долгов, нет. Дом два раза заложен, многие вещи, как говорится, в «починке». Были кое-какие ковры, да камни, да цепочка, всё «чинится». Чем объяснить это: непрактичностью, глупостью или расточительностью? Право, не знаю! Главная причина некоторых лишений — моя доверчивость. Я всегда верил слову человека, — даже тем, которые меня обманывали по два-три раза. В контракты не вчитывался, в юридическом крючкотворстве не разбираюсь, и, быть может, отсюда мои материальные неудачи...

...Ну, да всё это меня не удручает. Что бы я был за русский писатель, если бы умел устраивать свои дела или давал бы деньги в рост и всякое такое».



* * *



«На Куприне по многим причинам не могу долго останавливаться. Скажу только, что отсутствие общего образования и систематической работы над собой составляют недостатки этого писателя. Но в своей бурной молодости он видел многое, побывал везде... и потому его произведения представляют справочник российского бродяжничества...»



(Из лекции «Этапы развития русской литературы». Тифлис, 1916 г.)



* * *



Гатчина, 1919 г.



«...Доходили до нас слухи о возможности бежать из России различными путями. Были и счастливые примеры, и соблазны. Хватило бы и денег. Но сам не понимаю что: обострённая ли любовь и жалость к родине, наша ли общая ненависть к массовой толкотне и страх перед нею или усталость, или тёмная вера в фатум — сделали нас послушными течению случайностей; мы решили не делать попыток к бегству.

Кроме того, мы, голодные, босые, голые, сердечно жалели эмигрантов. «Безумцы, — думали мы, — на кой прах нужны вы в теперешнее время за границей, не имея ни малейшей духовной опоры в своей родине? Куда вас, дурачков, занесли страх и мнительность?»

И никогда им не завидовали. Представляли их себе вроде гордых нищих, запоздало плачущих по ночам о далёком, милом, невозвратном отчем доме и грызущих пальцы».



* * *



«Мне нельзя без России. Я дошёл до того, что не могу спокойно письма написать туда, ком в горле».



* * *



«Даже цветы на родине пахнут по-иному. Их аромат более сильный, более пряный, чем аромат цветов за границей. Говорят, что у нас почва жирнее и плодороднее. Может быть. Во всяком случае, на родине всё лучше!»



(«Москва родная»)



Постскриптум



Из писем А. Куприна



И. Е. Репину



14 января 1920 г. (Хельсинки)

...Меня застала волна наступления С<еверо>-З<ападной> армии в Гатчино, вместе с нею я откатился и до Ревеля. Теперь живу в Helsinki и так скучаю по России... что и сказать не умею. Хотел бы всем сердцем опять жить на своём огороде, есть картошку с подсолнечным маслом, а то и так, или капустную хряпу с солью, но без хлеба... Никогда ещё, бывая подолгу за границей, я не чувствовал такого голода по родине.



И. Е. Репину



1920 г. (Гельсингфорс)

...Тоска здесь... Впрочем, тоска будет всюду, и я понял её причину вовсе недавно. Знаете ли, чего мне не хватает? Это двух-трех минут разговора с половым Любимовского уезда, с зарайским извозчиком, с тульским банщиком, с володимирским плотником, с мещерским каменщиком. Я изнемогаю без русского языка! Эмигранты, социалисты, господа и интеллигенция — разве они по-русски говорят? Меня, бывало, одно ловкое уклюжее словцо приводило на целый день в лёгкое, тёплое настроение. Помню, я говорил извозчику: «Лошадь-то у тебя, Ваня, как исхудала». А он мне: «Что и говорить. Одно основание осталось!» Основание! Какая чистая замена иностранного слова «скелет»!



М. К. Куприной-Иорданской



Февраль 1923 г. (Париж)

...Существовать в эмиграции, да ещё русской, да ещё второго призыва, — это то же, что жить поневоле в тесной комнате, где разбили дюжину тухлых яиц. В прежние времена, ты сама знаешь, я сторонился интеллигенции, предпочитая велосипед, огород, охоту, рыбную ловлю, уютную беседу в маленьком кружке близких знакомых и собственные мысли наедине... Теперь же пришлось вкусить сверх меры от всех мерзостей, сплетен, грызни, притворства, подсиживания, подозрительности, мелкой мести, а главное, непродышной глупости и скуки. А литературная закулисная кухня... Боже, что за мерзость!



З. И. Куприной. 1932 г.



...Я старый, худой, седой и плешивею. Ничего не увлекает, не веселит, не интересует. Собаку и ту запрещают держать. Работаю как верблюд, без увлечения, без радости. По ночам увлечён мыслью о смерти — и ничего, не страшно, только бы без страданий, там — глубокий сон, без сновидений, лет так на тысяч двести с гаком, а гак-то длины с безконечность...



И. А. Левинсону. 1930 г.



...Жалуясь на судьбу, которая порой становится ко мне спиной, я вовсе не имел в виду Вас растрогать. Это было просто безсознательное стремление поплакать письменно в жилет доброго и крепкого друга, без всякого злого умысла.

Надо сказать, в тот период, когда шли наши письма, в противоположных направлениях по полуокружности земного шара, судьба и мне послала несколько радостей.

После отвратительной, то зверски холодной, то противно мокрой и бурной, зимы пришла весна, самая удивительная за 10 лет в Париже. Весна совсем русская, тугая, упорная, затяжная, медлительная. Каждый день приводил с собой новое яркое чудо. Вдруг зацвела, ещё не выпустив ни листка зелени, огромная дикая слива, вся в белых цветах, охапками, точно вся занесённая снегом. А на другой день убрались, как люстры, прямыми белыми и розовыми свечками каштаны. А дальше боярышник (кротеус), жёлтая акация, белая акация (Одесса, Большой фонтан и Александровский парк!), потом бузина, за нею рябина, со своими странными запахами: нежными издали, противными вблизи. Завтра-послезавтра, ждём, зацветёт липа. Как прелестно она запахнет. А кроме того, в этом году ужасно много полевых, лесных и оранжерейных цветов. Они очень дёшевы, и сердце радуется, когда видишь на улице пёстрые букеты. И, как всегда весною, любуюсь и грущу: неужели последняя моя весна? Ну, что же? Неизбежно — неизбежно. Ни плакать, ни сопротивляться, ни трусить не будем, хотя, конечно, не отказался бы сладко погрустить и ещё одну весну, ещё самую последнюю. Ах! Великолепная штука жизнь!

Крепко жму Вашу руку.
Ответить с цитированием
  #113  
Старый 29.06.2018, 09:51
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Алексеева Лидия

Лидия Алексеева

(11 марта 1909– 27 октября 1989)


Иванникова Лидия Алексеевна родилась в Двинске. Отец, Алексей Девель (потомок обрусевших немцев), – полковник Генерального штаба (псевдоним образован от его имени). Мать, в девичестве Горенко, – родственница А. Ахматовой. Семья эмигрировала из России в 1920 году: Турция, Болгария, Югославия, где Л. Алексеева окончила Белградский университет (факультет славистики) и преподавала в русской гимназии сербскохорватский язык. В 1944 году при подходе русских уехала в Австрию; в 1949 году переехала в США. Работала поначалу в торговле, позже, в течение многих лет, – в славянском отделе Публичной библиотеки Нью-Йорка.

Печататься начала, когда поселилась в Америке. Выпустила пять книг стихотворений. Переводила с украинского, эстонского, сербскохорватского языков.

Умерла в Нью-Йорке.

* * *

Из темноты и в темноту,

Как по висячему мосту,

Бреду по жизни осторожно,

И мост мой солнцем освещён,

Но хрупок он, но зыбок он,

И так легко сорваться можно.



И слева – чёрных туч полёт,

А справа – радуга цветёт...

Держусь за шаткие перила.

Иду – я откровенья жду,

Не знаю ведь, куда иду,

Откуда вышла – позабыла.



Идущих вижу впереди,

Идущих слышу позади –

Несчётна наша вереница,

Но всех ведёт единый путь,

И ни вернуться, ни свернуть

И ни на миг остановиться.


* * *


Холод, ветер... А у нас в Крыму-то

У кустов – фиалок бледных племя,

И миндаль, как облако раздутый,

Отцветает даже в это время



Там, над морем. А у нас в Стамбуле

По террасам, над Босфором синим,

На припёке солнечном уснули

Плети распушённые глициний –



Разленились. А у нас в Белграде,

Хоть ледок ещё на лужах прочен,

Но вороны с криком гнёзда ладят,

И трава пробилась у обочин



Тех тропинок... А у нас в Тироле

Мутный Инн шумит в весеннем блеске,

И в горах, где дышится до боли,

Расцветают вереск и пролески,



И стоит сквозной зелёный конус

Лиственницы нежной на пригорке;

До неё я больше не дотронусь,

Не поглажу. А у нас в Нью-Йорке...



* * *


Я уцелела, доплыла,

Взобралась на уступ.

Она мала, моя скала

Прибой у самых губ.



Скала в серебряной пыли,

Сверкает, как слюда.

И тени нет, и нет земли,

Вокруг одна вода.



Прибой у дальних берегов,

Как белая змея...

Нет больше чувств, нет больше слов,

Есть только мир и я.
Ответить с цитированием
  #114  
Старый 05.07.2018, 08:04
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
4 июля 2018 г. ‒ 100 лет со дня рождения Павла Давидовича Когана

Павел Коган
(4 июля 1918 — 23 сентября 1942)


Родом из Киева. С 1922 года семья жила в Москве, где П. Коган окончил школу и стал студентом Института истории, философии и литературы (1936 г.), а с 1939 года — Литинститута.
В начале войны пытается попасть на фронт — ему отказывают по состоянию здоровья. Оканчивает курсы военных переводчиков и оказывается в действующей армии.
Лейтенант Павел Давидович Коган, командир разведгруппы, убит на сопке Сахарная Голова под Новороссийском 23 сентября 1942 года.
При жизни не печатался.
Отмечен мемориальной медалью им. Н. Островского.

Стихи, письма, песня "Ну скажи мне ласковое что-нибудь":

http://www.studia-vasin.ru/chitaem-a...ich-kogan.html
Ответить с цитированием
  #115  
Старый 05.07.2018, 08:47
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Лосев Алексей Фёдорович

Алексей Лосев
(22 сентября 1893 — 24 мая 1988)


Родом из Новочеркасска. Отец — учитель математики, скрипач-виртуоз (оставил семью через три месяца после рождения сына). Мать — дочь протоиерея, о. Алексея Полякова.
А. Лосев, золотой медалист гимназии, к 1925 году окончил Московский университет сразу по двум отделениям: историко-философскому и классической филологии. Одновременно завершил образование в школе скрипача Ф. Стаджи и в школе психологии профессора Г. И. Челпанова, благодаря которому вошёл в круг философов: И. А. Ильин, С. Н. Булгаков, о. Павел Флоренский, Е. Н. Трубецкой и др.
В 1925 году А. Ф. Лосев — профессор Московского университета, профессор ГИМНа* и профессор Московской консерватории. Первые публикации относятся к 1916 году**.
К 1930 году завершил публикацию своего знаменитого теперь «восьмикнижия»***, за что на XVI съезде ВКП(б) Л. Кагановичем был назван врагом народа и уже 18 апреля 1930 года арестован: 10 лет лагерей (тогдашней жене, В. М. Соколовой, — 5 лет, как ЧСИРу****) «за антисоветскую деятельность и участие в церковно-монархической организации».
В 1931 году «великий пролетарский писатель» М. Горький не постеснялся публично выступить против уже зека Лосева*****, в то время как его жена Е. П. Пешкова хлопотала о досрочном освобождении обоих супругов (благодаря чему в 1933 году почти потерявший зрение учёный был возвращён из заключения, с разрешением селиться и в центральных городах страны).
Осенью 1941-го немецкая фугасная бомба разнесла дом Лосевых — погибли родные, пропали многие рукописи, уничтожена библиотека... Опять жизнь заново. Зарабатывать мог только переводами; недолго проработал на философском факультете МГУ и в 1943 году защитил диссертацию по филологии. А в следующем году — увольнение по доносу, «за идеализм». С того времени и до кончины состоял сотрудником филологического факультета МГПИ им. Ленина.
Публиковать свои произведения смог только после 1953 года, успев напечатать свыше 700 работ, среди которых более 40 монографий, в том числе «История античной эстетики» в 8-ми томах и 10-ти книгах, «Эстетика Возрождения», «Вл. Соловьёв» и др.
С 1993-го по 1997-й издательство «Мысль» выпустило семь томов сочинений Алексея Фёдоровича Лосева (да каких томов! «Миф. Число. Сущность» — 920 страниц, «Бытие. Имя. Космос» — 960 страниц и т.д.).
А еще «Диалектические основы математики», исследования по анализу безконечно малых, теории множеств, ТФКП******... Среди его друзей в начале века — великие русские математики Ф. Д. Егоров и Н. Н. Лузин.
«Математика логически говорит о числе, музыка говорит о нём выразительно».
И ещё: «Если уж обязательно нужен какой-то ярлык и вывеска, то я, к сожалению, могу сказать только одно: я — Лосев».
_____________________________________
* Государственный институт музыкальной науки.
** «Эрос у Платона», «Два мироощущения», «О музыкальном ощущении любви и природы».
*** «Античный космос и современная наука», «Философия имени», «Диалектика художественной формы», «Музыка как предмет логики», «Диалектика числа у Плотина», «Критика платонизма у Аристотеля», «Очерки античного символизма и мифологии», «Диалектика мифа».
**** Аббревиатура тех лет: ЧСИР — член семьи изменника Родины.
***** М. Г о р ь к и й. О борьбе с природой. «Правда», «Известия». 1931. 12 декабря.
****** Теория функций комплексного переменного.


РОДИНА
(фрагменты)

...Ужасы и кошмары жизни должны быть рассматриваемы и оцениваемы на фоне общей жизни. А общая жизнь есть наша Родина, есть то, что нас порождает и что нас принимает после смерти.

Жизнь, общая родовая жизнь порождает индивидуум. Но это значит только то, что в индивидууме нет ровно ничего, что не существовало бы в жизни рода. Жизнь индивидуумов — это и есть жизнь рода. Нельзя представлять себе дело так, что жизнь всего рода — это одно, а жизнь моя собственная — это другое. Тут одна и та же, совершенно единая и единственная жизнь. В человеке нет ничего, что было бы выше его рода. В нём-то и воплощается его род. Воля рода — сам человек, и воля отдельного человека не отлична от воли его рода. Конечно, отдельный человек может стремиться всячески обособляться от общей жизни; но это может обозначать только то, что в данном случае приходит к распадению и разложению жизнь самого рода... <...>
Жизнь породила меня. Но ведь это значит, что сам я породил себя. «Я сам» — это есть сама жизнь, которая себя утвердила в одном каком-то виде, то есть в виде меня. Никакого «меня самого» и нет помимо самой жизни. Не я живу, но жизнь живёт во мне и, так сказать, живёт мною. <...> И умираю я, строго говоря, настолько же по своей воле, насколько и по воле общей жизни; и если мне не хочется умирать, то это значит, что жизни вообще не хочется умирать, что сам род, сама родовая жизнь не хочет во мне умирать. И если я всё-таки умираю, то это значит только, что общая жизнь рода должна умереть, что смерть ей так же нужна, как и сама жизнь. <...>

...Всё это есть только стихия общеродовой жизни, нормальное и естественное состояние мира, при котором всякая индивидуальная воля осмыслена лишь как общая воля, когда всё отдельное, изолированное, специфическое, личное, особенное утверждает себя только лишь на лоне целого, на лоне общей жизни, на лоне чего-то нужного, законного, нормального, сурового и неотвратимого, но своего, любимого, родного и родственного, на материнском лоне своей Родины.
Такая жизнь индивидуума есть жертва. Родина требует жертвы. Сама жизнь Родины — это и есть вечная жертва. <...>
Вся человеческая и животная жизнь есть сплошная жертва, вольная или невольная; единственный способ осмыслить безконечные человеческие страдания — это понять их жертвенный смысл.
Жертва везде там, где смысл перестаёт быть отвлечённостью и где идея хочет наконец перейти в действительность. Только головные измышления нежертвенны. Малейшее прикосновение к жизни уже приближает к нам жертвенную возможность. Человек рождается с тем или иным пороком, физическим или психическим. Что это такое? Это или нечто безсмысленное, или жертва жизни. <...> Самый факт рождения или смерти, невольный для человека и часто отвергаемый и проклинаемый им, — что это такое, если это не сплошная безсмыслица? Это жертва.
Я многие годы провёл в заточении, гонении, удушении; и я, быть может, так и умру, никем не признанный и никому не нужный. Это жертва. Вся жизнь, всякая жизнь, жизнь с начала до конца, от первого до последнего вздоха, на каждом шагу и в каждое мгновение, жизнь с её радостями и горем, с её счастьем и катастрофами есть жертва, жертва и жертва.

Наша философия должна быть философией Родины и Жертвы, а не какой-то там отвлечённой, головной и никому не нужной «теорией познания» или «учением о бытии или материи».
В самом понятии и названии «жертва» слышится нечто возвышенное и волнующее, нечто облагораживающее и героическое. Это потому, что рождает нас не просто «бытие», не просто «материя», не просто «действительность» и «жизнь» — всё это нечеловечно, надчеловечно, безлично и отвлечённо, — а рождает нас Родина, та мать и та семья, которые уже сами по себе достойны быть, достойны существования, которые уже сами по себе есть нечто великое и светлое, нечто святое и чистое. Веления Матери-Родины непререкаемы. Жертвы для этой Матери-Родины неотвратимы. <...>

* * *
То, что рождает человека, и то, что поглощает его после его смерти, есть единственная опора и смысл его существования. Было время, когда этого человека не было; и будет время, когда его не станет. Он промелькнул в жизни, и часто даже слишком незаметно. В чём же смысл его жизни и смерти? Только в том общем, в чём он был каким-то переходным пунктом. <...> Повторяю: или есть что-нибудь над нами родное, великое, светлое, общее для всех, интимно-интимно наше, внутреннейше наше, насущно и неизбывно наше, то есть Родина, или — жизнь наша безсмысленна, страдания наши неискупаемы и рыданию человеческому не предстоит никакого конца.

...Я вообще не хочу определять понятие Родины. Родина есть Родина. Я знаю, что это нечто большое, великое, всё человеческое; я знаю, что это что-то прекрасное, желанное и возвышающее; я знаю, что по крайней мере безсознательно, если уж сознание-то не доросло, люди страдают и борются именно за это. Я знаю, что страдание, и борьба, и самое смерть для тех, кого это коснулось, только желанны, и они полны смысла. <...> И я мог бы ещё очень много говорить о Родине. Я мог бы о ней ещё безконечно говорить. Но следует ли это делать? В одном этом слове уже даны всевозможные и безчисленные определения, всё неисчерпаемое богатство возможных точек зрения и оттенков мысли. Если для вас это слово что-нибудь говорит — тогда об этом можно говорить безконечно; если для вас одно это слово само по себе, без всяких разъяснений, ещё ровно ничего не говорит — тогда поможешь ли делу точными определениями? Тут не логика. Тут человеческая жизнь. Тут кровь человеческая. <...>
Не с сытыми, самодовольными, заевшимися людьми «науки», «техники», «искусства», «свободных профессий» надо обсуждать вопросы о Родине. <...>

* * *
Я буду говорить о любви безкорыстной, и прежде всего о любви к своему родному, к тому, что создало меня и других, что примет меня после смерти, — о любви к Родине. Любить только и можно безкорыстно. Да! Любить только и стоит идею. Любить только и нужно общее. Жалкое недомыслие — у тех, кто думает о какой-то иной любви.
Уже самое обыкновенное животное половое влечение есть влечение к каким-то новым порождениям; это влечение — к таинственной дали безконечных воспроизведений жизни; это страсть к созиданию, к творчеству, к воплощению на себе общего рода, к саморазмножению, к неустанному самоутверждению и самоповторению ещё в ином и в ином, ещё по-разному и по-новому, ещё богаче, шире, глубже, сильнее, чем то, что есть в настоящее время. Любовь только и живёт этим общим, только и стремится к этой безконечной перспективе утверждения себя во всем или по крайней мере в некотором. В любви человек хочет стать как бы богом, порождая из себя и изводя из себя целый мир и зная его изнутри, зная его ещё до его создания. И это уже самая животная, самая физическая, самая плотская любовь. В этом смысле даже и она безкорыстна. При видимом эгоизме даже и она всегда готова на жертвы, даже и она никогда не боится трудов и лишений; даже и эта любовь полна безумства самоотдания и самопожертвования.
Но что же сказать о любви чистой и ясной, о любви идейной, о любви к Родине? Она безкорыстна, но это потому, что и всякая любовь безкорыстна (или она не есть любовь). Она готова на жертвы, но это потому, что нет любви без жертвы и подвига, нет любви без самоотверженности и самоотречения. Любовь к Родине тоже мечтает войти в некую общую жизнь, в жизнь родного и народного, и раствориться там, найдя себя в этом саморастворении.
Любовь к Родине открывает глаза человеку на то, что не видно ему обычно, что не видно никому чужому и что вызывает насмешку у равнодушных и сытых. Но такова любовь вообще. Любящий всегда видит в любимом больше, чем нелюбящий; и прав он, любящий, а не тот, равнодушный, ибо любовь есть познание.
Отвратительно видеть и наблюдать сытое равнодушие вокруг великого предмета; но каково волнение, каков восторг, когда видим подвиг и самоотречение ради великого и любимого. Хотя и не нужно любимому быть великим. Любят не за что-нибудь. Любовь не сделка, не договор, не корыстный обмен вещами, не юриспруденция. Любящий любит не потому, что любимое — высоко, велико, огромно. Родители любят детей, и дети любят родителей не за высшие добродетели, а потому, что они друг другу родные.
Благородный гражданин любит свою Родину также не за то, что она везде и всегда, во всем и непременно велика, высока, богата, прекрасна и пр. Нет. Мы знаем весь тернистый путь нашей страны; мы знаем многие и томительные годы борьбы, недостатка, страданий. Но для сына своей Родины всё это — своё, неотъемлемое своё, родное; он с этим живёт и с этим погибает; он и есть это самое родное, а это родное и есть он сам.
Пусть в тебе, Родина-Мать, много и слабого, больного, много немощного, неустроенного, безрадостного. Но и рубища твои созерцаем как родные себе. И миллионы жизней готовы отдаться за тебя, хотя бы ты была и в рубищах. <...>

...Всё дело в том, что непосредственная жизнь не есть наша последняя действительность. Всё дело в том, что сквозь неясные, мутные и едва различимые завесы жизни проступают строгие и вечные, но родные лики родного и всеобщего. Сквозь трагедию сплошных рождений и смертей светится нечто родное и узорное, нечто детское, да и действительно детское, даже младенческое, то, ради чего стоит умирать и что осмысливает всякую смерть, которая иначе есть вопиющая безсмыслица.
Человек родился. Кто не видит дальше непосредственной жизни, тот обязан считать это действием судьбы. Но кто знает и любит то родное и всеобщее, что его породило, тот рад своему рождению, тот благодарит жизнь за своё рождение, тот считает своё рождение своим счастьем и своей волей, тот стремится выявить и выражает сознательно и вольно то, что ему жизнь дала до его сознания и без его воли. <...>

Воля жизни есть воля человека; стремление рода и Родины есть и стремление отдельного человека; данность извне есть интимнейшее самоутверждение самого же отдельного человека: разве при таких условиях остается ещё какое-нибудь место для судьбы? Разве это не есть победа над судьбой, над жизнью и даже над смертью, разве это не есть победа над трагедией общечеловеческой жизни? Судьба — там, где непонятное и сильное, необозримое и могущественное врывается по неизвестным причинам в понятное, сознательно построенное, любимое и вообще человечески-обозримое. Но тот, для кого общие основы жизни суть родные, для того, кто знает и любит свою Родину, для такого человека все её жизненные акты есть его собственные жизненные акты и её необозримая и могущественная воля есть и его собственное интимнейшее вожделение. <...>

...Нет, кто любит своё родное, тот не умрет, тот будет вечно в нём и с ним жить. И этой радости, этой великой радости достаточно для того, чтобы быть спокойным перед смертью и не убиваться над потерями в жизни. Кто любит, тот умирает спокойно. У кого есть Родина, тот, умирая если не за неё, то хотя бы только в ней, на ней, умирает всегда уютно, как бы ребёнок засыпая в мягкой и теплой постельке, — хотя бы эта смерть была и в бою, хотя бы это и была смерть лётчика, упавшего с километровой высоты на каменистую землю. Только Родина даёт внутренний уют, ибо всё родное — уютно, и только уют есть преодоление судьбы и смерти. <...>

Кто видел мало зла, тот хлопочет, суетится, ёрзает, ужасается и убивается. Но кто знает, что весь мир лежит во зле, тот спокоен, ибо самая эта суета мира как лежащего во зле уже предполагает, что мир не есть зло, что такое его состояние временное, что существуют истина и правда, превысшая жизни, и что каждому велено природой отдать свою дань и злу и добру.
Не волнуют меня сейчас римские императоры. Но это — только потому, что жизнь выше их кровавого сладострастия; и это потому, что есть превысшая, общечеловеческая Родина, которая есть добро и истина и которая может велеть вступить мне во всемерный бой и с римскими, и со всякими иными императорами. А знать веления Родины, своевременно их воспринимать — дело величайшей человеческой мудрости. <...>
Необязательно, чтобы человек во что бы то ни стало умирал и жертвовал своей жизнью. Для этого должно быть особое веление Родины. Но всякое страдание и труд на пользу Родины и всякое лишение и тягость, переносимые во славу Родины, уже есть та или иная жертва, то или иное само отречение, и осмысливается все это только в меру жертвенности.

1941
Ответить с цитированием
  #116  
Старый 11.07.2018, 10:09
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Глава из книги А.Н. Васина-Макарова "Читаю Лермонтова"

ЛЕРМОНТОВ — ЭТО КТО?

Кого же явила этому Свету Мария Михайловна Лермонтова?
Сразу: «внутреннее и внешнее» — родился слабенький, золотушный, требующий скрупулёзного выхаживания мальчик... и в этой оболочке — вулканы психической мощи, врождённое гиперзнание, память времён прошлых и будущих...
Сирота. Мученик непредставимого, жесточайшего восприятия. Житель некоего Абсолютного Мира, земной рай в котором — молекула.

Это Явление нельзя ни в чём классифицировать по общим схемам.
Счастье (или несчастье) вникать в него требует, прежде всего, неустанности удивления, «понимания», непонимания, чувства необходимости в сотый раз открывать золотые страницы... чтобы опять увидеть — сколько было упущено раньше.
Он давит невозможным. И в таких количествах, что человеческое сознание в испуге не выдерживает и чуть не сразу «привыкает»1, убивая этим главное для хоть каких-то персональных отношений с Лермонтовым — острую свежесть личного (!) переживания.

«Печальный Демон, дух изгнанья...» Разве возможно, чтобы это произнёс 14-летний мальчик? Конечно, нет, нет!
Можно ли — при любой гениальности — хоть в принципе, извлечь из себя: «По небу полуночи ангел летел...»? Нет. Нет! Человеку никакому это не дано. Да ещё — в 17 (?!) лет...
А «Предсказание» — в 15? Снова и снова: нет, нет... невозможно...
Разве

Ласкаемый цветущими мечтами,
Я тихо спал, но вдруг я пробудился,
Но пробужденье тоже было сон... —

стихи?
Каким образом человек (??) неполных 16-ти лет умеет сказать о том, о чём сказать невозможно и чего не знает никто?!

... я не мог
Понять, как можно чувствовать блаженство
Иль горькие страдания далеко
От той земли, где в первый раз я понял,
Что живу, что жизнь моя безбрежна...
Значит, были и другие «разы»?! Что произносит этот «мальчик»?!

... и вдруг душой забылся,
И чрез мгновенье снова жил я,
Но не видал вокруг себя предметов
Земных, и более не помнил я
Ни боли, ни...

Где это происходит? Кто это переживает и рассказывает-припоминает?
А уж

Лишь тусклые планеты, пробегая,
Едва кидали искру на пути...

Короче: летим мы как-то с Водолеем... в сторону Кассиопеи... за грибами...
И дальше:

Как? Мне лететь опять на землю,
Чтоб увидать ряды тех зол, которым
Причиной были детские ошибки? (Неужели это можно спокойно читать? – А. В.)
Увижу я страдания людей
И тайных мук ничтожные причины,
И к счастию людей увижу средства,
И невозможно будет научить их,
Но так и быть (!! – А. В.), лечу на землю...

(Ещё В. Спасович в XIX веке догадался, правда, по другому поводу: «Внечеловеческая метафизическая точка зрения...» А здесь — участие!)
Кто с кем разговаривает? Кто кому продлевает «командировку» на Землю? На какую муку — осознаваемую! — возвращается тот, кого привыкли называть «Михаил Юрьевич Лермонтов»?
У М. Ю. почти всё — «не стихи» (за малым исключением, вроде «Думы» или «Смерти поэта»). Перед нами просверки русского святого писания.

Как же можно опуститься до такой степени, чтобы необыкновеннейшее «объяснять» зауряднейшим?..
Лит. спецы — объясняют: фантазия у него, мол, богатая... А фантазии вообще никакой не существует. Есть плохое чувство жизни, мизерное восприятьице: вот от него и растет «фантазия», плоды которой — разного рода поклёпы на невоспринимаемую жизнь, то «романтически»-розовые, то столь же нелепые «реалистически»-серые с грязью. Т. е. «фантазия» — лишь прикрытие разглагольствующего бесчувствия.

Лермонтовская философия никак не описывается в давно засохшей «дилемме» — материализм или идеализм. В абсолютной жизни, которой только и живёт М. Ю., идеи и материи нерасторжимы (да, да — материи...), образуя благое, единое, истинное. Дробят мир адепты «Зла», т. е. бессильные...

У Лермонтова и «возраста» нет. Он одновременно и новорождённый, и малолеток, и подросток, и юноша, молодой мужчина и зрелый, и старик. И это ещё бы ладно... Но ведь Лермонтов к тому же Некто до рождения (около часа ночи 3 октября 1814 года) и после смерти (вечером 15 июля 1841-го)... Написано же про «веков бесплодных ряд унылый» и «я счёт своих лет потерял» (последнее — мальчиком).
«Профессия»? — Воин, поэт, музыкант, мыслитель, художник, физиолог, психолог... и ещё, чему названий нет и не будет. Одновременно и всё время.
«Темперамент(ы)»? Все, какие наука смогла с трудом себе представить и какие не представит никогда... от пианиссимо-ниссимо melanchole до чёрте-форте cholericus... и это только по горизонтали, т. е. из элементарно-наблюдаемого спектра. Одновременно и всё время.
Познание человеков? — Мгновенное. Свидетельств авторитетных хоть отбавляй.
Способность одновременно делать совершенно разные «дела» говорит о наличии в духовном «устройстве» Лермонтова многих действующих сущностей, т. е. о параллельном течении в нём многих самостоятельных жизней! Поэтому, чтобы хоть примерно представить именно лермонтовское время, надо формальные 26 лет 8 месяцев 12 дней и примерно 17 с половиной часов умножить на некое весьма большое N... Получатся — тысячелетия. И везде он — действующая и творящая сила.

Не потому ли, читая Лермонтова, пытаясь вникать в его творения, необходимо «одновременно и всё время» вникать и во «всё остальное», ибо духовный размах сего неповторимого Сына Руси таков, что он действительно задевает собой буквально всё происходящее: космические проблемы, историческое время, национальные хитросплетения, прошлое-будущее, тайны человеческой и не-человеческой породы и т. д.

Что привыкли называть его «высокой требовательностью к качеству своих произведений», уверен, имеет совершенно иной смысл: Лермонтов ясно понимал, что среди современников нет настоящих читателей для его стихо-творений и потому оттягивал публикации сколько мог, попутно научаясь защищать своих детей от поношений критиков-слепцов... Скорее всего, отсюда — слишком явные «прототипы», лежащие на поверхности «заимствования», яркие — слепящие! — первые планы и т. д. Удалось вполне. Может, даже слишком. Но — лишь бы не коснулись святого!.. Не коснулись.

Меня уже спрашивали, мол, я называю Михаила Юрьевича Богом метафорически? Нет. Никакой метафоры.
Ещё один намёк: полное отсутствие инстинкта самосохранения в Лермонтове. В человеке это невозможно.

Дорога к Лермонтову никому не закрыта. И она связана с неизбежностью познания себя. Дионисий Ареопагит подсказывает: «Бог знает мир не путём познания существ, а ведением самого себя...»
К Богу ведут божественные тропы, пролегающие, оказывается, через любого из нас.
Ответить с цитированием
  #117  
Старый 11.07.2018, 10:52
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Глава из книги А.Н. Васина-Макарова "Читаю Лермонтова"

ПРОМЫСЛ И УМЫСЛЫ. ГИПОТЕЗЫ

«Стократ велик, кто создал мир! велик!»

Публикация «Хаджи Абрека» в 1835 году, устроенная Юрьевым тайком от Мишеля, взбесила его: совсем не так он видел своё появление перед читающей публикой... Да ещё вяло одобрительные рецензии... Словом: позор!

И вот конец января 1837-го... «Погиб поэт, невольник чести...»
И началось! «На смену одному явился другой!» «Этот, может быть, заменит нам... со временем...» и т. д.
Кого же надлежало заменить юному Богу? Юного (раннего) Пушкина? зрелого? или Пушкина последнего периода — растерянного и растерзанного?

Давнее общее место: Пушкин завершил работу по созданию русского современного языка и русской поэзии в том виде... и т. д.
Пара уточняющих цитат.
«Пушкин, безусловно (! – А. В.), завершил дело XVIII века по укоренению европейской культуры в русской национальной почве. Он дал язык и голос новому русскому человеку европейского сознания...»1 (А. Журавлёва, «Лермонтов в русской литературе». М., 2002. С. 177). Я ещё вернусь к «русской почве».
Н. Скатов о становлении Пушкина: «Русская необходимость рождала мальчика, одержимого (! – А. В.) французским стихом, французской литературой, французской мыслью». (В книге «Пушкин». Л., 1991. С.24.)
В 1814 году, во время смертельной войны с Францией, между прочим, другая «русская необходимость» родила мальчика, в 16 лет написавшего о «приторном вкусе французов, не умеющих объять высокое, и глупых их правилах...»
Кажется, тороплюсь... Вернусь к «делу XVIII века».

1 Второе предложение меня раздваивает: всплывает «улица безъязыкая», коей «дал язык» Маяковский, по выражению тогдашних маяковистов и — с «новыми русскими» теперешними, оказывается, как старо...

* * *

Детские забавы Петра I — «потешни фойска, потешни крэпост, потешни флёт» — с возрастом не прошли.
— Хочу потешную Русь! — тоном старухи с разбитым корытом (см. у Пушкина...) сказал Пётр № 1, взявшись нас всех объевропить, т. е. обесценить русскую жизнь. Одним из результатов сего стало наше, навсегда потешное, западничество. Другим — зараза, внесённая царём в верхние сословия России, этакий «клещ европейский»1. А третьим — крепостное право... надёжно и надолго защитившее народные низы от влияния «клещей»!
Вместе с немцами, голландцами, французами, приехавшими в Россию работать и служившими короне так, что у них и поучиться не грех, хлынули господа жаждущие иметь-володеть и презирающие Русь. Эти — всегда при Дворе, а повезёт, так они и на «горшке» царском погарцуют... Дантес из таких, и Барант, и Троцкий, и петерсы-менжинские... Потом куда-то деваются. Непременно...
А Русь потешной так и не становится.

1 Клещи — группа членистоногих, класс паукообразных. Три главных отряда: акариформные (?), паразитоформные (точно!), сенокосцы (не, это не наши). Длина от 0,05 мм до 3 см (ужас!). Большинство обитает на суше (в кабинетах). Вредители растений (минлесхоз?), сельскохозяйственных продуктов (батюшки, минторг!). Переносчики туляремии (наверное, телевидение), чумы, тифа, лихорадки. При клещевом энцефалите характерно поражение мозга (и мозгов; самый свирепый подвид, способный к неограниченной мимикрии — клещ-интернационалист). См.: Советский энц. словарь. М., 1987, с. 589. Доп. информация А. Васина-Макарова.

* * *

Окультурить Россию (французским классицизмом1) в начале XIX века взялись два молодых тогда человека — В. А. Жуковский и П. А. Плетнёв2. А. Пушкин стал их орудием в должности «Поэт № 1». Его выращивали и ждали — долго и терпеливо.
Почему именно его? Литературное дарование? Конечно. Но рядом — почти сверстник Боратынский3 и уже в полной силе Батюшков, Грибоедов! Да и сам Жуковский по тогдашнему положению был действительным наследником Державина, т. е. лучшим поэтом.
Не пытаюсь отгадать всего, но о молоденьком Саше Пушкине знали многое: «Его сердце пусто и холодно, в нём ни любви, ни религии». Это директор лицея Энгельгардт. Пущин после напишет, что в дружбе был нестоек, тщеславен. П. Анненков — что легко поддавался влияниям и т. д. Как говорится, чего же боле? что я могу ещё сказать... К будущей роли подходил едва ли не идеально: в нём самом не было самодвижущейся субстанции. «Пушкин» стал должностью.

1 Единая общегосударственная схема культуры, культ всеобщности, ран-жир; принцип вечного противоположения «мира прекрасного, должного» — ми-ру существующему реально.
2 Пётр Александрович Плетнёв (1792 – 1865) — сын бедного сельского свя-щенника, выпускник духовной семинарии и Петербургского пединститута; с 1832 г. профессор русской словесности Петербургского университета, с 1840 по 1861 гг. — ректор. С 1837 — глава «Современника».
3 От названия родового поместья — замок Боратынь.


Позже этот алгоритм будет использован по нисходящей.
Компания БрюМерГипстрой, преследуя свои «символические» (именно так! и опять Франция) цели, назначит «Пушкиным» — Блока. В советское время (расцвет европейского классицизма!) — совсем по-государственному, Сталин только что бланк с печатью не вручит, — назначат Маяковского. (Стоит обратить внимание на внутреннее безволие всех «Поэтов № 1»...) Во второй половине ХХ века или механизм заржавел, или деятели помельчали, но попытки подсадить в кресло Самого-Самого Бродского или Высоцкого кончились конфузом2.

* * *
Мог Лермонтов заменить такого Пушкина?..

И всё бы ничего, если не замечать, что насаждение французского Жуковским, Плетнёвым и Пушкиным спокойно продолжилось (усилилось!) после того, как русские мужики — народ — разгромили враждебную державу! В Париж вошли! А за их спинами в Петербурге, временной «столице» их страны, господа хорошие поклоняются тому, что угрожало русской жизни!3

 А несколько ранее на эту должность был определён Некрасов... (При живых-то Тютчеве и Фете...)
2 В «искусстве бардов», этом своеобразном микрокняжестве Монако на карте советского искусства, «пушкиных» штук 5-6, да и вообще, с классиками там, слава богу, всё хорошо. Разумеется, без Тютчева, Фета, Д. Андреева... таких там не водится... зачем зря обижать.
3 Это тем более удивительно, что В. А. Жуковский 12 августа 1812 года добровольцем вступил в московское дворянское ополчение, штабс-капитаном служил при штабе Кутузова в день Бородина, отступал по Калужской дороге, участвовал в Тарутинской битве, которая повернула войну... Написав знаменитое стихотворение «Певец во стане русских воинов», стал известнейшим поэтом России...

Мог Пушкин «заменить нам» Лермонтова и написать такое «Бородино»? Ведь старше на 15 лет! Нет, не мог. Спасибо за «Полтаву».
Где же укоренились «ростки европейской культуры»? В «кадках» да «бочках» с жуковской гидропоникой — в «оранжерее» Петербурга, которую до сих пор наши профессионалы культуры пытаются выдать за русскую почву (а компанейщину — за элитарность).

О чём там лермонтовский Маскарад?

* * *

Был ли Пушкин западником? Обязательно. Был ли он — патриотом? Конечно. А законопослушным? Без сомнения. Еретиком? Попробовал бы не быть...
Пестелее самого Пестеля и одновременно царее любого царя. «Ай да Пушкин! ай да сукин сын!» И нет здесь ни противоречий, ни предательства, ибо всё это Александр Сергеевич совмещал эстетически: холодно и безразлично. Такая роль. Такие правила. Разве не в этом смысл «оранжерейности»?
«Зависеть от царя... зависеть от народа... Не всё ли нам равно...». «Никому отчёта не давать...». А вот и солнце... атеизма. И одновременно капризное заняньканное дитя.
А я всё в молодые годы сокрушался: да как же у «первого поэта» моей страны — ни строки не посвящено матери?!

* * *

Разумеется, Жуковский (опытный придворный, сам орудие неких сил) не действовал на свой страх и риск. О заказчиках «проекта» нетрудно догадаться, увидев, что затее ничего не мешало — ни война, ни смена(-ны) царей, ни декабристское смутьё...
Попутно: в ряды каких декабристов «хотел встать» в молодости Герцен? О каком декабризме толкуют восхищённо нынешние либералы? Чему улыбался Лермонтов, слушая их декабристско-рыболовные воспоминания?..
О каком Пестеле роман «Глоток свободы», написанный «гонимым» Окуджавой и вышедший в цитадели советского агитпропа — в «Политиздате»?! Неужели никто не заглянул в пестелеву «Русскую правду»? Кстати: вот опять — «русская правда» на немецкий лад. Да перед настоящим Пестелем Николай I, захаянный «передовыми людьми» (чтоб пройтись гоголем друг перед другом...) — шестилеток с цветочком в руке. (Проверьте, проверьте!)
Декабристы и «жуковцы» — совершенно одно и то же: они хотели и хотят «русского» на французский, на немецкий или — нынешние — на американский лад.
А самый раз-народный поёт за стёклышками народу: «Мы не для битв, а для молитв!» (Да, да — «неточная цитата».) Дорогой Александр Сергеевич, коли послушали бы тебя (или Вас?) наши деды и отцы... сейчас, возможно, уже некому было б читать Ваше потрясающее «На холмах Грузии лежит ночная мгла...».

Представляя хотя бы вышесказанное, как читать потом у Лермонтова: «Выхожу один я на дорогу...».
Эту судьбу не режиссировал никто. Из людей.

* * *

Спор о Лермонтове и Пушкине, спор неосознаваемо-провокационный, начали их современники — Белинский и Шевырёв, Вяземский и Панаев, Краевский и... — говоря о них только как о литераторах. Сейчас сопоставление М. Ю. и А. С. считается в учёных кругах за моветон, исключительно по причине «решённости» его в пользу Пушкина. Больше того, старательно согласованными усилиями в «культурной общественности» создали обстановку, в которой любое невосторженное слово о Пушкине (Гоголе — и ещё неск. имён) квалифицируется как покушение на святыни, а произнесший такое «слово» — неуч, варвар и «чужой» среди утончённых и многопонимающих.
Во-первых, сей заговор — чистой воды жульничество в виде диктатуры...
Во-вторых, имена этих «литераторов» (М. Ю. и А. С.) давно стали символами совершенно разных путей русской культуры и жизни, а не «кто лучше пишет».
В-третьих, читатели и литераторы, совершенно чуждые Лермонтову, и ныне высказываются о его «недозрелости», трактуют лермонтовские создания как «поэзию юношества» и проч., без всякой опаски получить диагноз геростратова комплекса или ярлык слабоумных...
И последнее: разница между Лермонтовым и Пушкиным сформулирована ими самими. И, между прочим, довольно давно...

Но лишь божественный глагол Не обвиняй меня, Всесильный...
До слуха чуткого коснётся, . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Душа поэта встрепенётся... Но угаси сей чудный пламень...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
От страшной жажды песнопенья
Пускай, Творец, освобожусь...

Пушкин зависит от божественного глагола (хотя Бога знать не знает!). Он сам объявляет себя инструментом. Замечательный инструмент, редчайший, хоть эолова арфа...Но необходим музыкант.
Лермонтов весь переполнен чудным пламенем, сознаёт это и обращается к Отцу не за «импульсом», чтоб запеть, — он сам богат! — а чтобы тот ещё и умерил его божественную силу... Лермонтов всё творит — из себя.
Поэтому сравнивать здесь нечего: перед нами воплощения совершенно разных пород живого вещества.

* * *

И читателю, и профессионалам-литераторам с Лермонтовым трудно, ибо сознательно или бессознательно, но, видимо, ощущается веяние: придётся пересматривать все устоявшиеся клише, привычные иерархии, частенько восклицать насчёт голых королей, а никто особо не желает оказаться в положении андерсеновского мальчика, зная: фальшивые короли гораздо злобнее настоящих.
Читающая публика, привыкшая, что фамилия персонажа есть «яркая характеристика», Лизавету Смердящую, Неуважай-корыто, Мармеладову, Собакевича, Угрюм-Бурчеева и прочих цифиркиных-кутейкиных и бобчинских-добчинских воспринимает «с пониманием» (советское время сохранило эту милую традицию) — и вдруг налетает на Грушницкого, доктора Вернера, Бэлу, ...а ещё Иван Игнатьевич, Максим Максимыч, Казбич, княжна Мери, Степан Парамонович Калашников, Евгений Александрович Арбенин, Григорий Александрович Печорин (совершенно, кстати, не случайно эти герои — Александровичи у Автора), Алёна Дмитревна (в одном издании, публиковавшем мою работу о «Песне про...», безграмотного меня везде поправили: не Дмитревна, а Дмитриевна (заглянули бы, что ли, в лермонтовский текст) — конечно, не понимая, что для Лермонтова необходима была усечённая форма отчества)... и т. д.
Наш юный Бог, предлагая «игру» в сотворение мира, очень любит тех, кого создаёт, и тех, кто когда-то познакомится с ними — то есть нас с вами, будущих читателей и, в отличие едва ли не от всех пишущих, не может давать «своим детям» собачьих кличек в гоголевском, визинском-фон, достоевском духе.
Лермонтов потрясающе утончён! Что есть у читателя, чтобы воспринимать эту непрерывную утончённость? И отвечать соответственно...

* * *

Вслед за Лермонтовым я доверяюсь тебе (не надо путать с «доверяю»!), читатель, и пишу как Бог на душу положит... Не люблю натужной логики слишком связного письма. Помечемся немного.

Так почему лошадь — Карагёз?
Моя гипотеза: Карагёз — чёрный глаз в переводе; значит, Карагёз — «Черноглазая». Но именно так, только на «аглицкий» (европейский!) манер — «мисс Блэк-айз» — называла себя смеш-ная Катерина Сушкова! И поздний Михаил Юрьевич продолжает мстить за себя 16-летнего...
Напичканный глупейшими стереотипами человек тут же вознегодует: «Как это — мстит?! Разве это хорошо?!»
Успокойтесь, нравственный мой. За 160 с лишним лет никто об этой «мести» ведь не догадался...
Велика ли месть?

Забыл спросить, читатель: «Бэлу» читал?
Тогда вопрос: а кто спровоцировал историю Печорина с Бэлой? Отвечать самому? — Максим Максимыч. Который потом будет попрекать Печорина — дескать, чёрствый, мало любил и проч.
Бог-Лермонтов никогда не давал имена просто так. Никому. Его герой появляется со скрытым наполнением, и наполнение — истинное! — скрыто в именах героев и даже незначащих, вроде бы, персонажей.

Максим, от латинского «максимус», что означает — величайший... Да еще Максимыч... Величайший Величайшич? — это вот этот невзрачный штабс-капитан? Не содержится ли здесь на-смешка Автора над тем, за кого его так привыкли хвалить — за «народный тип»?
Мне кажется — и не насмешка, а довольно злое продёргивание! За что? Две цитаты из Максим Максимыча:
1. «Я с женщинами никогда не обращался...» (Вы услышьте! весь кошмар языка... а смысл-то какой! ведь этому ...мычу около пятидесяти...)
У Лермонтова значит всё! Вообще всё. Его врождённое Божеское свойство — скручивать, сплотнять, стискивать смыслы обширнейшие в неправдоподобно мизерные размеры... (Семечко ели видели?..)
2. «Я от родителей уж лет двенадцать никаких известий не имею».
Здоровенный мужик с 38, примерно, лет не поинтересовался ни разу (!), как там мать с отцом бедуют?! Денег не послал... в отпуск не съездил повидать, помочь.
И этим человеком вы восхищаетесь вслед за толпами слепых?!
А заметил, читатель дорогой, что сей штабс-капитан, сообразив, что его могут взгреть, коли узнают про Бэлу в крепости, тут же продал Печорина (а история, напоминаю, случилась по вине самого М. М. — прочтите инициалы... прочитали? — что вышло?)... Он же производит демонстративный «акт арестования» Григория Александровича: отобрал шпагу и т. д. В случае чего — он ни при чём! Он — «отреагировал, осудил»...
Но пока ничего не грозит, г-н штабс-капитан тут же садится с «арестованным» чайку попить...
А какая связь между Максим Максимычем и... Демоном?
Пока не скажу. А она есть, и прямая.
Во вступлении сказано о Промысле Божьем...
Все связи, которые пронизывают миры Лермонтова, сознательно замыслить невозможно; поэтому, думая о нём, постоянно вспоминаешь о непостижимых тайнах русской органики...
Мощное непрерывное переживание реальностей (над-реальностей, вне-реальностей, до-реальностей...) жизни привели Лермонтова к массе сверхсознательных открытий, которыми он и делится со всеми нами так же сверхсознательно (подсознательно, бессознательно...). Почти всё моё внимание притягивают именно эти пласты его творений.
Его сверхзнание, растворяясь в привычных словах, поворотах действий, репликах персонажей потоками тончайших интонационных «добавок», и оказалось невоспринимаемо нормальным вниманием читателя: привычки чтения, сформированные на любом другом «материале» (уж не говоря о традициях уродской литературы), здесь подвели читающих людей.

* * *

...Значит, дело было, примерно, так: зудели-зудели кругом о том, что «сколок с Байрона» (Вяземский-отец с этим «открытием» отбыл на тот свет), Мишель отбивался как мог, даже стихотворением взмолился «Нет, я не Байрон...» — отстаньте... Параллельно донимали «следованием Пушкину»1, и он опять решил «отомстить» — породил Печорина. И вот лежит на диване, хохочет, дрыгает ногами, читая, как умный Белинский (а за ним тьмы и тьмы тьмы) «догадался», что раз у Пушкина — Онегин (от Онеги-реки), то у его «последователя» Лермонтова Печорин (от реки Печоры); «Чёрта вам лысого!» — радовался Автор.

Поговорим о Григории Александровиче Печорине.
Григорий (др.-греч.) — неспящий, в переводе на наш. Свойства имени: изо всех сил хочет быть хорошим, но непоседлив, ибо очень здоров от природы; очень раним, повышенная душевная восприимчивость, хочет нравиться всем и при этом не слишком влюбчив, он ближе к однолюбу.
Александровичи (вспомним и Арбенина): импульсивны, мнительны, очень ранимы-вспыльчивы, но быстро отходят, любят быть в центре внимания, несколько эгоистичны; изрядно ленивы, но способны на бурную деятельность, если увлеклись; заядлые спорщики; общая одарённость со склонностью к музыке, очень чувственны; в них тяга к странствиям...
Никогда не верил, что «Печорин» есть следование за «Онегиным».
Печора — по-старорусски пещера. Вероятнее всего, именно это вложено Автором — как образ спрятанности, затаённости... (Недалеко от Нижнего Новгорода в скальной гряде вдоль Волги целая цепочка печор-пещер, среди которых одна громадная, и в ней в ХVII-ХIХ веках помещался мужской монастырь с названием Печоры.)
Печорин Григорий Александрович — это могучее, стремящееся к самоулучшению, очень талантливое, жаждущее внимания и очень, очень ранимое существо, живущее затаённо, хранящее в себе нечто... (В его имени Бог-Лермонтов «зашифровал» сакральное значение — кому положено, тот сам откроет.)

Одно только имя Григорий (неспящий) вызывает в памяти мировую традицию полуфилософии, формулируемой кальдероновской фразой (название драмы!): «Жизнь — сон». Рядом и Платон: «Люди живут сном, и только философ стремится к бодрствованию». И Шекспир, и др.
Лермонтов возражает! И посылает в созданный им мир Григория Печорина со множеством поручений, первое из которых — «Буди!».
Лермонтов-Автор всем прожитым и непрожитым, письмами и стихами возвещает: «Жизнь не сон! Жизнь — интенсивное действование...»
А иначе: зачем рождался, человече? Так зимой, в отдалении от тепла и жилья, задремавший в холоде уже... Проснись, человек!
Ты нужен жизни! Зачем? — Действуй, и узнаешь.

Печорин часто делает людям больно? А что с вами делать, бесчувственные вы наши?! Уже все ласковые средства испробованы — а «современник нежный мой»1 глазом не моргнул, бровью не повёл!
А-а-а, чувствуешь боль? — Жив, слава Тебе, Боже. Займись чем-нибудь.

* * *

Западная мысль кокетничает с идеей «жизнь — сон», как она флиртует с любой другой, кроме «идеи» богатства. (Знакомый звонит из своей Германии, и чуть не со слезами: «Саша, ты знаешь, как здесь отвечают на вопрос: “Чем вы занимаетесь?” Почетный ответ: “Я занимаюсь потреблением...”»)
Однако Восток сию мысль баюкает всерьёз, и потому, восстав, Лермонтов обретает врага в лице Аллаха (я уж не говорю пока о вражде между этими богами в отношении Женственности). Печорин — лермонтовский «посланник на Востоке»... Его «скучно» — это не «денди лондонского», то бишь бездельника Онегина...
«Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается этой благородной одежды, я совершенный денди». (Припомните: в первой части вы читали почти эти слова плац-майора Чиляева, адресованные самому Лермонтову...)
Печоринское «скучно» — знак тревоги себе: сам не засни!
Трагедия Печорина не в том, что «окружающие не понимают» (ещё бы не хватало), а в том, что он не догадался о своем высшем призвании (том, о котором и я умалчиваю перед тобой, дорогой читатель).
И Бог, дав ему возможность действовать по желанию самого Печорина и убедившись, что элементарное (для этого героя) ему наскучило, а о высшем он не догадывается, перестает его беречь...
И где-то в дороге... невесть как... из Персии, из Грузии...
Прощайте, Григорий Александрович, коль не удосужились призванием...
Печорин — это непотраченный огонь («Но жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем и в ночь идет, и плачет, уходя» — тут Фета не минешь).
Не живи вровень с «драгунским капитаном»!

* * *

«Господь сотворил землю за шесть дней».
«Герой нашего времени» состоит из шести фрагментов.

Однако стоит кое-что уточнить; заодно вспомним и о хронологии фрагментов.
«Предисловие к журналу Печорина» никак не тянет на отдельный эпизод: это что-то вроде комментария, или эпилога к служебной, по мнению многих, новелле «Максим Максимыч».
А вот «Бэла. (Из записок офицера о Кавказе)» содержит два полноценных фрагмента: 1. История Бэлы; 2. Из записок офицера о Кавказе.
Тогда общая хронология романа выглядит так: «Тамань», «Княжна Мери», История с Бэлой, «Фаталист», «Из записок офицера о Кавказе», «Максим Максимыч» с эпилогом1.

* * *

«“Максим Максимыч” — новелла переходная, подготавливающая переход к «журналу»... Она нужна Лермонтову, чтобы мотивировать подробное описание наружности Печорина».
Так писал человек, очень много сделавший для правильного издания лермонтовских текстов, и потому назовём его здесь N.N. Но возразить придётся.
Мне кажется, что перед нами серьёзнейшая сцена. «Наружность» Печорина заслонила остальное? Да ещё «несчастный Максим Максимыч»...
Действие происходит после всех событий: по сути, здесь конец движущегося романа — Печорин куда-то уезжает... откуда не вернётся. Поговорим об этом позже.
(Поездка куда-то на Восток и смерть на обратной дороге подозрительно похожа на реальную историю Грибоедова... — это заметили.)
Но куда клонит Михаил Юрьевич?..

* * *

Лермонтов постоянно живёт любовью... Переживает её существование, тайны, вглядывается в то, что её окружает, и от рождения знает, что она может явиться в «совершенно неподходящих формах»...
Влюблённость Печорина и девочки («Тамань») вспыхивает на лету... посреди суеты, забот о контрабанде, ворчания старухи, нытья слепого, да к тому же в «нечистом месте». Помешать не могло ничто (и никто), даже таинственный Янко.
История Печорина и Бэлы — концентрированные яркие четыре месяца среди мёртвой зыби военного поселения удалённой крепости-гарнизона. Регулярные перестрелки с горцами — тоже «зыбь».
Происшествие с Мери — почти только игра, вроде бы... поверхностная; да Печорин в дневнике «так искренне» расписывает свои намерения... потому что боится уже влюбиться? — и перед собой играет на занижение?.. а история всё тянется, и её приглушенность даёт возможность услышать фон.
Печорин и Вера (единственное русское по происхождению женское имя из всех героинь романа) — долго и пунктирно. Тоже вариант любви.
Наконец, Настя в «Фаталисте», где женщины отодвинуты на третий план, — она как вспышка в ночи: стоит прислушаться к звучанию имени — оно почти целиком состоит из ударного «а», поглощающего практически весь выдох.

Лермонтов не морализирует. Он не способен опуститься до степени Гоголя, чтоб «разоблачать» или перекрашивать жизнь и предписывать, какой ей «надлежит быть»! Он принимает жизнь, любовь такими, какими изливает их природа: яркими и притушенными, краткими и долгими, мучительными (уж ему ли сего не знать!) и радостными.
У него своя философия бытия.

* * *

У меня впечатление, что он и «всех читателей» считал героями своих творений, т. е. участниками. Одна из его ловушек для нас: кого читатель пожалеет, на того он и похож; Лермонтов исследует нас на типажи, на амплуа. Читающая публика в подавляющем большинстве не принимает Печорина: потому что среди нас почти нет таких персон или хоть подобных...
Зато Максим Максимычей у нас!.. моё почтение...
Читательницы, видимо, любят отождествлять себя с Мери (потому что совершенно не понимают, чту она собой представляет...), даже те, которые в своей жизни ближе к Вере. Ну, Бэле они прощают за экзотику, да и пожалеть можно, т. е. унизить... Что же до потрясающей Ундины, мне кажется, наши дамы её ненавидят, в чём, впрочем, не признбются и под пытками.
Не в этом ли ещё одна причина, по которой Лермонтова не могут почувствовать? Ведь он действует и сейчас, он с нами... а люди в принципе не способны всерьёз относиться к тому, что рядом.
Что значит «всерьёз»? — За пределами мгновенной пользы для себя.

(Продолжение ниже)
Ответить с цитированием
  #118  
Старый 11.07.2018, 11:59
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Глава из книги А.Н. Васина-Макарова "Читаю Лермонтова" ПРОМЫСЛ И УМЫСЛЫ. ГИПОТЕЗЫ

ПРОМЫСЛ И УМЫСЛЫ. ГИПОТЕЗЫ (продолжение)

Фон Визин («свободы друг», по Пушкину) позволял себе просветительствовать с презрением к «просвещаемым». Или это общее свойство «просветителей»?
(Чапаев — Фурманову: «Ты хто такой? Хто тебя прислал?! Я Чапаев, понимаешь ты — Чапаев! А ты?..»)
Сидит надутый бездарь и сочиняет свои персонажи, давая им гнуснейшие имена, клички, и потом объявляет всем, что они-то и есть «взятые из жизни»; а другие бездари или хитрецы начинают подпевать сему, если им за это будет выгода... Скотинин, Вральман, Цифиркин, Простаковы1 (сам Визин, конечно, Сложняков...).
А какой утончённый, элитарный юмор у этого Визина, когда он заставляет Митрофана быть идиотом и назвать дверь — прилагательным. Т. е. если сам «просветитель» уже знает, что это существительное, перед нами готовый «властитель дум»...
Долой банду «властителей дум».

1 Во время учёбы в Нежинской гимназии высших наук (1821 – 1828 гг.) Гоголь занимался живописью, участвовал в театральных представлениях, осо-бенно удачно — в «Недоросле», г. фон Визина. (Господи, как всё сходится...)

* * *
Нет, я не отвлёкся: как можно читать Божественного Лермонтова после жуткого Гоголя? «Ревизор», «Мёртвые души» — это знание России? Надо же представить себе персону, её душевное, извините, состояние, при котором человек видит, в основном, таких: Собакевич, Плюшкин, Неуважай-корыто, Тяпкин-Ляпкин, Бобчинский и Добчинский, Акакий Акакиевич, Сквозник-Дмухановский, Шпёкин, Уховертов, Держиморда (подарок «нашей» журналистике), Растаковский, Пошлёпкина, Подколёсин, Яичница (а это тоже тонкий юмор), Анучкин, Жевакин, Довгочхун, Перепёнков, Голопузь... нет, больше не могу.
Милостивые государи и милостивые государыни, перед нами же диагноз! Да и не скрывает сего сам Николай Васильич: записки — говорит — сумасшедшего.
Но когда этот сумасшедший начинает делать героя из сыноубийцы Бульбы, я начинаю о нём думать как об уроде.
Тарас хорош потому, что родина ему превыше всего? И он убивает сына за то, что тот полячку полюбил и родине изменил? Стоп! А где ты раньше был, старый пень?! Сын-то — твой! Как же ты с ним жил, что он такой вырос?! Тебе горько? Ну, иди и повесься, что не смог сына вырастить... Ан нет — стреляет в сына.
«За родину»? Чёрта с два. Грех свой убирает.

— Как вы можете ругать Гоголя?!
Ругал его Белинский1.
Я защищаю от него моё божественное. Лермонтов научил. И обязал.

1 См. письмо В. Г. Белинского по поводу «Выбранных мест...».

* * *

Уверен, многие не поймут меня с «Бульбой»: а зачем же всё это читать всерьёз? Это же — литература! Мышление образами, развязка-подвязка, типичные черты, кульминация... потом, этот, как его... а! — катарсис верхних дыхательных путей... отобразил... разоблачил... художественно чтоб, без этого нехорошо... слезы, там, сквозь чего-то... критинический реализм, что ли... «гомерическая эпопея»...
О «художнике-Гоголе» я говорить не должен, ибо не люблю. Хуже того — я его и не ненавижу.
Пробую представить: откуда он взялся-то — Гоголь? Что вообще это такое?

Возведя Пушкина на престол, дуэт режиссёров следом собрал и свиту (позже: «плеяда»), коей надлежало «короля играть» и, само собой, не за просто так, а за место в истории...
П. Вяземский. Хоть и в годах... со стихами так себе... а куда ему деваться... ну, критик... да и князь.
А. Дельвиг. В самый раз! И дар есть, и не чересчур, и человек хороший.
В. Кюхельбекер. Н-да... вольнолюбивый немец... правда, поэт из него, как из кувалды опахало, ну ничего... лицейское братство, то, сё...
И. Пущин! Конечно. «Всегда превосходный ученик». «Мой первый друг...»
Е. Боратынский. Ах, как нужен... но гениален, дьявол... опасно... надо потоньше: и приближен, и не обижен...
Ну, «брат Плетнёв», и мы с тобой подыграем, когда надо... Видал, как моя записочка-то пошла: «Победителю ученику...». А!! Её теперь веками простачки цитировать будут. Учись. Кстати, Давыдову, конечно, на всё плевать, но упоминать его... так, изредка, надо, мол, и герой войны с нами... а как же...
К концу 20-х и критика, вроде, приглядели на Москве молоденького...
Декабристы! чтоб им! чуть всё дело не угробили... Все ж передовые! Лезут, не спросясь... Слава Тебе, Господи — Пушкина в Питере не было. А Кюхля загремел. И Ваня... Ой, детвора... Глаз да глаз!
А вот с прозаистом у нас что-то никак. Марлинский? Вл. Одоевский? Ты понимаешь, совсем что-то неожиданное нужно... ну, из народа как бы... и чтоб никто о нём не знал... и чтоб писал о нижних слоях, а то романтизмы эти... надоели хуже горькой редьки. Вот — нужна сама «редька»!

Хлестакова... тьфу! чёрт... Гоголя, конечно, Гоголя, извините, — нашёл, судя по всему, Плетнёв. Провинциал из Малороссии напечатал всё, что имел к 1829 году, т. е. к своим 20 годам — бессмысленные стишки: «Италия» и «Ганц Кюхельгартен», получил пару рецензий-оплеух за бездарность и скис. (Наверняка, претендент был не один. Пётр Александрович находил их и, видимо, давал задания — написать рассказ.) Порасспросив Гоголя, узнав, что тот висит в Петербурге на ниточке, предложил написать о чём-то из знакомого по детству малороссийского быта... А как иначе объяснить, что вдруг в «Отечественных записках» № 2 и № 3 (1830 г.) явилась повесть «Вечер накануне Ивана Купалы». Тут же Гоголь получает денежную работу1, да частные уроки — у Лонгиновых! у Васильчиковых! И публикации — в плетнёвских «Северных цветах», у Дельвига в «Литературной газете»...
Держат новичка строго, ничего не сулят, и он продолжает печатать и то, что ему кажется важным: соц. очерк «Женщина», статьи об истории, которую он знает наспех, и географии, которую он не знает ещё лучше... а также о методике преподавания оных! — А вот, — говорит, — как напишу «Всемирную историю»! За недельку! А потом за пару деньков такую же географию! Ух я вас!!!
Советы Плетнёва, потом советы Пушкина, готовые сюжеты... Так из ничего вылепливали «критического реалиста». Поучаствовал и Жуковский: а кому же обязан Гоголь «гениальными совпадениями» с Гофманом?
Так в «оранжерее» Жуковского появилось новое и довольно прозаическое растение. Поливали. Держали на видном месте...
А что же от самого Гоголя?
Жуткий, беспредельный страх перед живой жизнью, жажда мести за этот свой страх... Его грубое актёрничанье — средство любой ценой, не стесняясь никаких уловок, приковать к себе внимание людей.
Сколько раз он отказывался от своих изделий! Самому ему они были в тягость — превращённые в «литературу» поручения его хозяев...
Мой слух, развивавшийся на лермонтовских творениях, с великим трудом выносит «язык Гоголя» — натужный, трескучий, с плюсованием через слово, с уродливым «словообразованием».
Русская душа — мировая тайна, что признали все народы, независимо от отношения к ней.
Не может русскому человеку в голову прийти словосочетание «мёртвые души».

1 Только что — на писаря, и то с испытательным сроком, а тут — помощник столоначальника и 750 целковых в год.

А эта его учительность... Сам трясётся, но — учит... Живёт в Италии и учит нас любить Россию, велит проездиться. И смех, и грех, и — позор, и автор даже примерно не видит, в какое положение он сам себя ввёл.

Большевики, желавшие погубить русскую жизнь, стали издавать «Николая Васильевича» с 1919 года и к моменту горбачёвщины (т. е. по 1984 г.) в СССР вышло около 1020 его изданий! Чаще, чем раз в месяц. Общий тираж почти 100.000.000 штук1. Из них на русском языке около 94.000.000.
Так что речь о «Гоголе» — это давно не о «литературе», не о «проблемах поэтики».
К самому же «Гоголю-Яновскому» у меня нет никаких претензий. (Какие могут быть «претензии» к палочке Коха или спорам бубонной чумы?)

1 Именно «штук», ибо среди изданий сотни многотомных и потому экземпляров много, много больше.

«Уважение к именам, освящённым славою, <...> первый признак ума просвещённого», — сказал А. С. Пушкин, написав в другом месте: «Он истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровлённые ко всему. <...> Очень посредственное произведение, не говоря о варварском слоге».
Это об «освящённом славою» А. Радищеве... Оно ведь — какая слава...

* * *

И рядом — Лермонтов...

Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом...
Я к вам пишу случайно; право,
Не знаю, как и для чего...

Возможно, вступление к «Валерику» — настоящая формула творчества Лермонтова: случайно (т. е. непреднамеренно, без расчёта на что бы то ни было); не знаю для чего — просто не могу не написать, не могу не творить. А «случайно» (в простом смысле) — что к вам.
Отсюда неразгадываемая естественность, даже больше — никто и не видит за этой естественностью тьмы тайн русской жизни и жизни вообще.
Божественное и живорожденное не может быть описано в терминах психопатологии или социального спекулянтства (не важно — вольного или невольного).

«ЧТО В ИМЕНИ ТЕБЕ МОЁМ...»
Совершенно ясно, что Лермонтов ощущал священный смысл имён и, кстати, задолго до громких споров о «врождённом или приобретённом», создавал существа «с врождённым» значением1. Однако далеко не все персонажи наделены именами, имеющими «заранешний» смысл. Что «врождённого» заключает в себе Грушницкий, например, или «драгунский капитан»? Мери?
С неё и начну.

1 «Мы воспевали основоположения утвердительного богословия, как-то: в каком смысле Божественная и благая природа именуется Единой, а в каком — троичной; почему применительно к ней говорят об отцовстве и сыновстве и каково значение божественного имени “духа”». Дионисий Ареопагит, «Утвердительные и отрицательные методы богословия».

Мери, опять же на «аглицкий лад», Мария — самое сложное, самое тяжёлое женское имя! В переводе с древнееврейского — горькая, любимая, упрямая (каков набор!); не терпит никаких замечаний, тверда, своенравна, капризна, умеет постоять за себя, обладает острым чувством справедливости, трудолюбива, несет в себе много тепла для других; из тех, с кем был бы прекрасный союз, на первом месте... Григорий. (А у Григория — Вера. А у Веры — ...)
В русской языческой мифологии Мария — божество утренней зари, в христианстве — Первобогородица. (Мать Лермонтова — Мария...)
Вот какие возможности исходно носит в себе эта молоденькая княжна. А как себя ведёт?

Драгунский1 капитан. Драгуны — промежуточный род войск. Т. е. они лучшие кавалеристы среди пехотинцев и лучшие пехотинцы среди кавалеристов. Видим только мундир: фуражка, китель, сапоги. Лица нет. Кроме этого, драгун — «дрягун», то есть «трясун» на народном языке, трусливый человек.
Странная, вроде, поговорка: драгун бежит — земля дрожит, а оглянешься — в грязи лежит...
И вот «драгунский капитан» (сам трус и ничто) играет Грушницким. Кому этот мальчик позволяет собой играть! А Лермонтов Грушницкого очень симпатично рисует: красив, хорошо сложен — мечта женщины.

1 Ещё «драгунский» — прилагательное в значении «какой-то из тех».

* * *

Определение действующих лиц у Лермонтова распадается на четыре раздела.
1. Полноименованные, т. е. снабжённые именем, отчеством и фамилией. Таких очень немного: Г. А. Печорин, С. П. Калашников, Е. А. Арбенин... Их число уменьшается с нарастанием писательского умения; в «Вадиме», «Княгине Лиговской» полное имя получают не только центральные персонажи.
2. Частичное именование: Бэла, Мери, Вера, Казбич1 (видимо, младший брат Казбека...), Янко, Иван Васильевич, Иван Игнат¬евич, Семен Васильевич Г...в, Настя, Ефимыч (кстати, кто это?) и др.
3. Фамилии, отчества, созданные Автором: Грушницкий, Кирибеевич, Вернер, Лиговская, Вулич...
4. Безымянные: драгунский капитан, женщина с бородавкой, мужчина с усами, полковник Н., майор С.
И в любом из них скрыт смысл, который необходимо почувствовать до того, как персонаж начнет проявлять себя действием2.

1 Да знаю, что — шапсуг, что был реальный бандит с таким именем...
2 «От сплошного романа Лермонтов приходит к «цепи повестей»... объе¬ди-нённых фигурой Печорина и освобождает себя от трудностей, связанных с раз-витием большой фабулы (в т. ч. “необходимости сообщать о прошлом своих пер¬сонажей”)». — N N.


Приглядимся теперь к Грушницкому. Раз Автор не дал ему ничего, кроме такой фамилии (он же не Юра, не Коля, не Прохор...), значит, буду исследовать её.
Грушницкий... Ну и что? Стал ломиться в лоб...
1. «Груш»(а)... во-первых — дерево, во-вторых — плод.
Дерево — ломкое, колючее, цветет замечательно, но практически никогда не обладает кроной — беспорядочное дерево, «без царя в голове», в народной мифологии именно в ветвях груши гнездится «нечистая сила»...
Плод — когда незрелый — кисло-горький, твердющий — зубы сломаешь; а зрелый — приторно сладок, но очень крепит — наешься груш и потом... как бы это помягче сказать? ...короче, с животом тяжко.
Дуля — это и название груши на соседнем славянском языке, и шиш, кукиш; последнее одновременно и ничто, пустое место и — замечательно! — слабый оберег в народных поверьях...
2. — «ниц», здесь три ветви:
ничка — изнанка, выворот;
ничком — пасть ниц, т.е. лицом к земле;
никнуть (глагол) — хилеть, вянуть, изводиться, погибать...
3. — «кий»:
палка, посох, костыль;
толкач, которым играют;
(церк.) — кой, какой, который...
герой восточнославянской мифологии (по имени которого назван город Киев).
Разве не содержится здесь с преизбытком1 весь последующий набор действий Грушницкого?! Незрелое (молодое) пустое место, красив (в весеннем цвету), без царя в голове, увы; на землю пал? погиб? — да; костыль? — конечно; был «толкачом», которым играл драгунский капитан? Использовала нечистая сила...

Конечно, слышу: «А чем докажешь, что Лермонтов так и думал?!»
Кое-что поясню.
Его немыслимое знание2 таково, что он мог все это иметь в виду бессознательно! Но мог и построить, пусть не такую подробную, но схожую схему.
Однако главное в другом: попадание ведь есть, и основательное. Значит, дело в том, как я построю свой путь к пониманию тебя, его. Допустим, я школьный учитель, и вы приводите ко мне своего ребенка: разве я должен повторить путь отца или, тем более, матери — к этому человечку? Даже если и могу — не хочу.
Важно — чувствую я его природу или нет, хорошо ему со мной или бежать от меня без оглядки. А уж как я почувствую — моя хлопота.
Постройте свой путь к Лермонтову, расскажите мне... вот радость-то будет...

1 Т. е. с другими возможностями судьбы...
2 Чувство языка (истинное) — следствие глубочайшего чувства жизни, и здесь неизбежно возникают проблемы национальной генетики. Возможно, неразрешимые.


(Продолжение ниже)
Ответить с цитированием
  #119  
Старый 11.07.2018, 12:21
Smart Smart вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 15.06.2006
Сообщения: 194
Вес репутации: 1050
Smart луч света в тёмном царстве Smart луч света в тёмном царстве Smart луч света в тёмном царстве Smart луч света в тёмном царстве Smart луч света в тёмном царстве Smart луч света в тёмном царстве
несколько отстранясь от темы - Вы про миры Даниила Андреева вспомните - вот где глобальность космоса (души?!).
до конца, каюсь, так и не осилил его книгу "Роза мира" - мой ум отказывается все это воспринять за своей реальностью бытия.
Ответить с цитированием
  #120  
Старый 11.07.2018, 12:23
Тришин Виталий Тришин Виталий вне форума
Пишущий
 
Регистрация: 29.10.2017
Сообщения: 96
Вес репутации: 411
Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее Тришин Виталий , прекрасное будущее
Глава из книги А.Н. Васина-Макарова "Читаю Лермонтова" ПРОМЫСЛ И УМЫСЛЫ. ГИПОТЕЗЫ

ПРОМЫСЛ И УМЫСЛЫ. ГИПОТЕЗЫ (продолжение)

ПЕЧАЛЬНЫЙ ДЕМОН...1

Хотите понять «Демона»? Нет ничего легче! Читайте некоего У. Р. Фохта (Ульрих Рихардович, вед русской литературы). Прошу извинить, но удержаться от комментариев нет никаких сил.
«Мы (их много... – А. В.) установили, что образ Демона является литературным отражением (мужайся, читатель. – А. В.) поведения старой русской аристократии в 30-е годы ХIХ века, когда, в силу роста новых капиталистических форм хозяйства, эта общественная группа (о «Демоне»! – А. В.) была уже окончательно отстранена от участия в управлении страной, но когда она ещё страстно мечтала о восстановлении своей прежней роли. Мы указали, что образ Демона обусловлен (ух! – А. В.) положением наиболее культурной, идеологической части (идеологическая часть!! – А. В.) той группы, уже сознававшей безнадёжность своих мечтаний»2.

Огонь Небесный с «точки зрения» бракованной лампочки для карманного фонарика.

1 «Демоний» — звучало уже у Сократа. Так он называл божественный внутренний голос, запрещающий человеку некоторые поступки.
2 Издано в 1928-м, переиздано в 2002 году.


* * *

Давно наткнулся на бесконечную систему лермонтовских «треугольников»: Кирибеевич — Алёна — Калашников, Калашников — Алёна — Еремеевна, Казбич — Карагёз — Азамат, Казбич — Карагёз — Печорин, Казбич — Бэла — Печорин (обмен был, если помните: одна Бэла — одна Карагёза...), Печорин — Ундина — Янко (почему татарин — Янко?!), Старуха — Ундина — Слепой... и мн. др.
(Попутно: Демон — Тамара — ?)
Всежизненная «тема» Лермонтова — судьба и роль Женственности в этом мире. В своих творениях он рассматривает разные варианты женского воплощения, женского торжества, не переставая напряжённо вдумываться в мужскую русскую стезю, жгуче переживая природную войну-любовь между мужчиной и женщиной.
Признавая женщину причиной, не мог отвязаться от вопроса: а может ли мужчина быть причиной чего-то истинно значительного? Мне кажется, «Фаталист» в значительной мере посвящён именно попытке ответить на этот вопрос.

«Демон», тревоживший с детства, значительной частью посвящён тому же.
Реальная триада полноценной Мужественности выглядит, судя по всему, так: сыновство — женщина — предназначение. В этом треугольнике нет главной вершины: все главные1.
Сыновство — связь с матерью, с пражизнью.
Женщина — любовь, отцовство, жизнь.
Предназначение — обнаружение только тебе врученных Божьих даров, сверхжизнь...
Все вместе образует предельный комплекс жития, в котором каждая вершина, разрастаясь, теснит две других и корректируется их развитием. Помогая — мешают, мешая — помогают...

1 Существует и триада Женственности.

Демон — это вариант мужского воплощения, при котором все силы конкретного (могучего! — других Лермонтов знать не желает) существа тратятся только на  предназначение.
Мать его не тревожит, «с женщинами я никогда не обращался...» — он весь в самореализации, как ныне выражаются.
Вырастил — всё! Достиг небывалых высот, результатов, всё ему доступно: «Нигде искусству своему // Он не встречал сопротивленья...»
Дойдя до одурения в счастье саморазвития, расслабился:
Тоску любви, ея волненье
Постигнул (не верю. – А. В.) Демон в первый раз...

И входит он, любить готовый,
С душой, открытой для добра,
И мыслит он, что жизни новой
Пришла желанная пора...
С трудом удерживаюсь от самых ядовитых комментариев к каждой строке! Не к Лермонтову комментарии, а к этому схоласту-Демону: он, видите ли, готов наконец... и времечко освободилось... и душа — для добра... — А раньше ты что делал? Ты — готов... Какое счастье для мира! Привык в «горних мирах» — если тебе приспичило, то оно сейчас и должно быть... Так у тебя было тысячелетиями, пока ты занимался только собой! Ты же не мучал себя необходимостью слышать других! Ты не умеешь слышать никого, кроме себя: практики не было. «Любить готовый» — так, как только ты думаешь о любви?..

А что о ней знает этот самовлюблённый отщепенец? Ничего. Тамара помирает от его поцелуя, потому что это чудовище целовать-то не умеет. Оно же, чудовище, думало, что Вселенную облететь гораздо легче, чем женщину поцеловать! Он даже не подозревает, что надо ещё уметь отдать свою силу!
Смерть Тамары — полный крах Демона, полный крах такого типа мужественности: Лермонтов опять подтверждает торжество женственности.
Мужское гипер-эго, воплотившееся в Демоне и давшее ему чувство власти над миром, бессильно перед обычной женщиной...
Никому и ничему, оказывается, не нужно такое могущество, ты сам не знаешь, как с ним быть; отдать не умеешь, не учился и не научился (о, это тяжёлая школа! но необходимая действительному мужчине, который не смеет хвастать силищей — он всегда чувствует, для чего она в нём, и умеет дозированно её употребить).

Демон — это пустое и ложное могущество. (Таков лишь частичный смысл поэмы.)
Мужчина не имеет права выращивать в себе всё. Больше того — он должен вырастить не всё! Женщина не понимает самоограничения, но мужчина без него не мужчина.
В пространстве всего рождённого Лермонтов намекает на степени «демонизма» — от пародийной и издевательской через бытовое к некоему мистическому уровню, о коем говорить... не говорится, но там сходятся и Платон, и любезная Лермонтову троичность в иных смыслах (формально тот же треугольник: на месте сыновства — ..., на месте женщины — ..., на месте предназначения — ...). Так меняется масштаб. Желающему и могущему пути открыты.
...Никуда не уйти от вопроса о соизмеримой Демону женщине...

Женщина угрожает поражением «в лодке» («Тамань»). Предназначение оборачивается погружением в схоластику. Одностороннее, гипертрофированное сыновство, т. е. излишняя податливость перед матерью, переходит в блеклый, бесследный инфантилизм. Таковы три тупика мужской жизни. Только мужчина, вставший на путь самоограничения, минует их.
Смысл русского мужчины — в добровольном и истовом служении всей жизни, которая его породила. Такое служение и выковывает в мужчине — мужчину.
Печорин не услышал своего самого высокого предназначения — и крах.
Демон развил себя до предела, пожертвовав остальным, — крах.
М. М. — вот она, издевательская степень демонизма, — по Лермонтову, тоже крах. Но как радует всех других этот штабс-капитан (т. е. неполный капитан, у него и здесь недо-)! Причина, думаю, проста: на него не требуется ни сил, ни внимания... Вот мы кого «любим» — на кого тратиться не надо и кто этого не замечает.
(Лермонтов всегда о нас, обо мне, о тебе...)

* * *

Лермонтовская глубочайшая русскость не могла не быть трезвой. К крайностям русачества он относился так же, как к припадочному европейничанью. Никогда бы не стал славянофилом в духе Аксаковых...
«Думу» начинал, мне кажется, всерьёз, но сверхсознательное чувство истинности превратило её в пародию на мумифицированное западничество Чаадаева.

* * *

Ничего нигилистического1 в Лермонтове нет. Он сам — Бог.

Гоголь легализовал и сделал привычной в «оранжерее» идею культуры больных. Сделал он это под прикрытием «внимания к низам народа, низам жизни».
Однако едва ли не мгновенно жизнь отреагировала Лермонтовым, чей Печорин, так же не стесняясь своей силы, как «герои» Гоголя своих вывихов, произносит теперь знаменитое: «Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых (это он с «Вадимом» прощается? – А. В.) и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство».
Мне кажется, что действительное противостояние в литературе у Лермонтова — с Гоголем. Может, даже война. (С Пушкиным абсолютное разногласие, но не вражда.) Кстати, Григорий Александрович говорит о физических недостатках как о предтече душевного и духовного ущерба...
Гоголь же расхристал именно внутреннее уродство, сказав ему: ты не хуже, чем здоровье... Плодитесь и размножайтесь... И чуть позже «быть не в себе» станет модой, чуть ли не необходимостью «творческой личности», а для многих — единственным свидетельством «одарённости»2...

1 В 1829 году журналист Н. И. Надеждин первым в русской печати употребил слово «нигилист». Критик использовал его в значении «ничтожество».
2 Не могу забыть фразу Б. Ш. Окуджавы, сказанную давно в одной из бесед: «Саша, в вас слишком много здоровья. Вам надо бы побезумствовать...». Сказал мягко, с улыбкой... и с подсказкой, которой я сперва не разглядел. Потом дошло:
он мне хорошего желает! Намекает

* * *

В первой половине позапрошлого века дворяне-аристократы как-то помирились с некоторыми «просто дворянами» и разными «чинцами» и совместными усилиями обозначили долгосрочный фундамент русской, в их понимании, культуры: блестящая и холодная (усталая) пустота Пушкина, покрытая трупными пятнами «муза» Гоголя, абсолютный человек Петербурга — Фёдор Достоевский, успевший до ареста заявиться повестями «Бедные люди», «Двойник», «Чужая жена», «Хозяйка», «Слабое сердце»... В нём искали замену «выбывшему из игры» Гоголю? Но что между ними общего? Достоевский совершенно самостоятелен; он слышит и переживает хоть и больное, но невыдуманное...
Правда, то, что в ХХ веке его объявили русским писателем для всех народов1, мне кажется странным.

1 1981 год был объявлен ЮНЕСКО годом Ф. М. Достоевского. И чего нам с того?

Допустим, Достоевского «читает весь мир», но ведь как раз потому, что собственно русского в его произведениях очень мало! Разве мы не знаем отношения к России «всего мира»? Когда это он интересовался именно русским? Не в том ли общий успех Достоевского, что он исследовал, пусть и на нашем «материале», один из путей жизни народов, о котором высказался яснее некуда: «Да будут прокляты интересы цивилизации, и даже сама цивилизация, если для её сохранения необходимо сдирать с людей кожу». Уж на этом пути, как все знают, мы и поныне далеко позади карателей из Нью-Йорка или Лондона...
(Да и язык Достоевского... короче, не Гончаров, не Лесков...)
На мой взгляд, более всего русского у Ф. М. в «Дневниках писателя», а много ли их переводят?

Л. Н. Толстой всерьёз обнаружился несколько позже... да и хлопот с ним не оберёшься — не помещался в оранжерейную литературу.
Лермонтов в «фундамент» тоже не подошёл. Уж больно здоров! И пишет-рожает тоже только могучих. О его энергетической уникальности сейчас-то ещё разговаривать не с кем.
Вообще — здоровье неинтересно! Болезнь, слом, желательно обширный, — вот что интересно, вот что достойно внимания настоящей художественной интеллигенции! «Целомудрие — это так скучно,» — говаривала Зинаида Николаевна Гиппиус. (Правда, непонятно — откуда ей-то об этом знать?)
Оранжерейная элита без раздумий навязывала и навязывает публике свои посильные и бледные пристрастия, и «пипл хавает», как заявил один представитель новой попсовой «элиты», чем восхитил постперестроечную богему.
Но есть ещё и русский народ, объявленный А. С. Пушкиным безмолвствующим.
Милостидарь! Народ не безмолвствует — он с вами разговаривать не хочет. Вам же кажется, будто только между своими известно, какие вы: видели бы вы себя нашими глазами... О чем с такими?
Боль народа, стенания от неестественности навязываемых шор, несущих болезненное состояние, от незнания путей выздоровления — вот где русским необходим Лермонтов! Так был нужен своим современникам Сергий Радонежский; столь же важен потрясающий И. Анненский, едва не затоптанный «серебряным веком» за отказ симулировать брюсово-белую горячку.

Мы видим плоды далёких посевов всяческой заразы. Но видим и то, как народ непременно выбирается из этих эпидемий, и, смею сказать, участвуем в войне с ними. Кстати, вот здесь очень к месту Максим Максимыч, которого и чёрт хвостом не убьёт, и красавица не отманит, чеченец не испугает, и никакой хамелеон, будь он хоть сразу все Яковлевы, не получит ничего. Другая проблема: Печориных стало недопустимо мало — пропорции нарушены.


* * *

Стремление выглядеть больным — разновидность тщеславия, мечтающего привлечь к себе внимание, а на талант надежды небольшие...
Посмотрим с этой стороны на героев Лермонтова: Мцыри... Измаил-бей... С. Калашников... Ундина (некоторые исследователи стали писать это слово как имя), княжна Маша, Бэла, Казбич, Кирибеевич, Янко (смысл имени открывает замечательно сильного человека), Печорин, боярин Орша, казак Ефимыч, Е. Арбенин, Грушницкий (в пору «цветения»), автор записок «М. Лермонтов» (не путать с Богом-Лермонтовым), Демон (несчастен, но не от болезни, а от сверхсилы!), Тамара, Максим Максимыч, мать Ефимыча, Ашик-Кериб, Азамат, Карагёз (обязательно!)...
Не мог себе отказать в радости ещё раз произнести эти имена, увидеть лица. Читатель, неужели не чувствуешь, какой силой и чистотой дышит эта страница? (Предлагаю эксперимент: выпишите именования тех... ну, тех... и положите рядом и — нынешнее тв арго — почувствуйте разницу.)
Написал «увидеть лица» и вспомнил: как выглядит наша Ундина? Но сначала — что за «имя»?
Ясное указание на неметчину, на «гётеву Миньону»? Да и так дует.

У un — не или без
н
д  dienen — служить, принадлежать 
и
н das Unding — сказка, небылица, нелепица
а

А как выглядит: высокая — маленькая, худая — полная, блондинка — брюнетка? (Ну, ладно, это я так — по пути.)

Потому и захватывает противостояние Калашникова и Кирибеевича, Казбича и Печорина, Печорина и Ундины и др., что это соперничества здоровых, сильных, т.е. красивых людей — вот что порождает неотразимое обаяние рассказов о них, при этом обаяние действует мимо головы! — эти токи воспринимают сердце и душа.

* * *

Лермонтов, боевой офицер, не сочинил для Печорина выигрышной батальной сцены! Почему? Не может он интересничать перед читателем, завлекать его грубыми (для Лермонтова), заранее выигрывающими приёмами: зрячий да увидит, слышащий да услышит. «Таков уж мальчик уродился», — как сказал о нем Краевский.
«Выигрышные» военные сцены не нужны: здоровый человек не считает своё здоровье поводом к выпячиванию. Для него иное самочувствие — неловкость, если не позор.
Известно, как Михаил Юрьевич переживал, когда конь ударил его во время выездки (только напомню, что он выбрал коня, которого ещё не объезжали и которого никто не брал на занятия), очень нервничал при посещениях в больнице — это он тогда не понравился родственнице Анненковой.

* * *

«В сравнении с Лермонтовым Пушкин — архаичен, Тургенев — прозаичен, Толстой и Достоевский неуклюжи, Гоголь — неправилен»1.

1 В. Фишер. Венок Лермонтову. М., 1914. С. 214.

Только не «в сравнении»...
Ответить с цитированием
Ответ


Здесь присутствуют: 1 (пользователей - 0 , гостей - 1)
 
Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете прикреплять файлы
Вы не можете редактировать сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.
Быстрый переход

Праздники сегодня

 

 

Реклама на форуме

Помочь форуму:

Я-деньги № 4100154088247

Яндекс.Метрика

 

 
Часовой пояс GMT +3, время: 22:19.


vBulletin v3.6.2, Copyright ©2000-2018, Jelsoft Enterprises Ltd.
Русский перевод: zCarot, Vovan & Co
Администрация форума не несет ответственности за содержание сообщений на форуме.