Форум Протвино

Итоги ЧМ 2018:

1 место - Франция

2 место - Хорватия

3 место - Бельгия


Яндекс.Метрика

 
Вернуться   Форум города Протвино > Протвино-Россия-мир: вчера, сегодня и завтра > Россия: вчера, сегодня и завтра
Регистрация Справка Пользователи Календарь Поиск Сообщения за день Все разделы прочитаны

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
  #1  
Старый 24.03.2007, 14:43
Аватар для Михаил Конопля
Михаил Конопля Михаил Конопля вне форума
Заблокирован
 
Регистрация: 15.09.2005
Адрес: Протвино
Сообщения: 1,844
Вес репутации: 0
Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек
Лампочка К.П. Победоносцев: "реакционер" и консерватор

К.П. Победоносцев: "реакционер" и консерватор

Этюд художника И.Е. Репина к картине "Заседание Государственного совета"
100 лет со дня кончины Константина Петровича Победоносцева † 10 (23) марта 1907 года
Константин Петрович Победоносцев (1827-1907), пожалуй, как никто иной, внёс вклад в развитие русской консервативной мысли. Будучи сенатором и членом Государственного Совета, находясь четверть века в должности обер-прокурора Святейшего Синода, он имел серьёзное влияние на весь ход политической жизни Российской империи. При этом именно К.П. Победоносцев стал по праву "столпом русского консерватизма". Его идеи актуальны по сей день, и от того, произойдёт ли их возрождение, или современное общество предаст их забвению, зависит, каким историческим путём пойдёт дальше Россия: к новой славе или к безвозвратной гибели.
В идеях К.П. Победоносцева нашла яркое выражение концепция "третьего пути" России - не либерального и революционного, а национально-консервативного и традиционного. Он был противником как либеральных нововведений, отчасти состоявшихся в годы царствования Александра II, так и революционных потрясений, которые удалось временно отвратить при правлении Александра III. После злодейского цареубийства и восшествия на престол Государя Александра Александровича, именно Победоносцев наиболее остро почувствовал всю опасность революционной крамолы, которая грозила захлестнуть всю страну в самом кровавом смертоубийстве. Именно Победоносцев обратился к новому царю с воззванием: "Вам достаётся Россия смятённая, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы её повели твёрдою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твёрдо, чего она хочет, и чего не хочет и не допустит никак. Все будут ждать в волнении, в чём Ваша воля обозначится. Многие захотят завладеть ею и направлять её".
Именно Победоносцев советовал проявить жёсткость и предостерегал Александра III даже от самой мысли помиловать кровавых убийц его отца. Он живо понимал необходимость самой бескомпромиссной реакции на события, способные ввергнуть Россию в гибельную смуту. Но в советской литературе именно прозвище "реакционера" прочно закрепилось за К.П. Победоносцевым. Его не жаловали ни либеральные деятели последних лет Российской империи, ни пришедшие им на смену коммунисты. В Большой Советской Энциклопедии читаем о Победоносцеве: "В течение всей своей жизни вёл упорную борьбу с революционным движением. Был решительным противником буржуазных реформ 60-х гг., сторонником неограниченного, опирающегося на православную церковь, самодержавия". Эти слова наиболее точно выражают смысл той завесы молчания, которая покрыла жизнь Константина Петровича, его научные и общественные заслуги и гениальные идеи. Его оппонентам было попросту нечего возразить.
Но разве была "реакция", которую предлагал К.П. Победоносцев, неоправданной? Стоит ли вслед за клеветниками и врагами страны воспринимать это слово в негативном контексте? Разве случился бы большевистский переворот и крах Российской империи, если бы "реакция" продолжалась?
Конечно, история не знает сослагательного наклонения. Наверное, произошло то, что объективно должно было произойти. Но история, по крайней мере, должна предостерегать от тех ошибок, которые были совершены в прошлом и могут быть совершены в будущем. В начале ушедшего века русское общество не пожелало остаться традиционным, его смутили "модные" либеральные и социалистические утопии, и очень скоро за это пришлось заплатить огромную цену. В наши дни перед страной и народом встал тот же выбор, причём ещё острее, так как "третьей попытки" уже не будет. И сегодня тоже нужна "реакция", причём такая же, к какой призывал Константин Петрович Победоносцев.
В работах К.П. Победоносцева явственно отразился традиционный идеал самодержавия, национального православия и государственничества. Он был сторонником твёрдой власти и русской самобытности. Предчувствуя революционные потрясения, Победоносцев призывал предотвратить их именно возвратом к консервативным ценностям - православию, самодержавию и народности.
Пользуясь своим влиянием при императорском дворе, "верноподданный" К.П. Победоносцев был инициатором принятия важнейших государственных решений, ознаменовавших поворот вправо в эпоху царствования Александра III. С его подачи царь подписал известный Манифест 1881 года, в котором брал на себя обязательство "утверждать и охранять" самодержавную власть "от всяких на неё поползновений". Когда же либеральный заговор против русского государства вступил в свою завершающую стадию, Победоносцев демонстративно ушёл в отставку, сделав всё, чтобы предупредить о надвигающейся катастрофе.
Идейные взгляды К.П. Победоносцева наиболее сильно проявились в его публицистике. В 1896 году он издал серию статей под общим названием "Московский сборник". И девизом Победоносцева стали мудрые слова: "Старые учреждения, старые предания, старые обычаи - великое дело". Он считал "великой ложью нашего времени" и иллюзиями "парламентаризм", "конституционный строй", "общественное мнение" и иные демократические догмы. Победоносцев призывал к возврату к традиции. Практическим же воплощением этого идейного призыва стала работа по развитию церковно-приходских школ и поддержка духовного воспитания. По мнению Победоносцева, в деле образования был важен отход от вольнодумия и "разлагающего" духа университетов.
Сам Победоносцев был при этом человеком научного склада ума и глубоким исследователем. Будучи юристом, он составил "Курс гражданского права", перевёл на русский язык сочинения Августина и т.д. Прекрасным примером его религиозности служит перевод Нового Завета, совместивший в себе русскую и церковнославянскую лексику.
Вслед за немецкими романтиками, К.П. Победоносцев придерживался идеи органичности природного и общественно-исторического бытия. Соответственно, и все попытки переустроить жизнь представлялись ему вредными и даже опасными. По мнению Победоносцева, истоки всякого нигилизма лежат в западной либеральной философии, провозглашающей веру в безграничные возможности человека и насаждающей эгоизм и потребительское поведение. Та же ложная вера лежит и в основе демократических "ценностей", как прошлых, так и нынешних.
К.П. Победоносцев был убеждён, что демократическим и либеральным идеям должна быть противопоставлена верность традиции и консервативное контрреформаторство. Как эта мысль актуальна сегодня! После реформ 90-х годов, последствия которых ощутили на себе все граждане нашей страны, как никогда определённо встал вопрос о контрреформах. Увы, в нынешней власти нет таких выдающихся мыслителей и политиков, как Константин Петрович Победоносцев.
Всеволод Игоревич МЕРКУЛОВ
23 марта 2007
http://www.russdom.ru/2007/200703i/20070316.shtml
Ответить с цитированием
  #2  
Старый 24.03.2007, 18:40
Аватар для Михаил Конопля
Михаил Конопля Михаил Конопля вне форума
Заблокирован
 
Регистрация: 15.09.2005
Адрес: Протвино
Сообщения: 1,844
Вес репутации: 0
Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек
Лампочка К 100-летию со дня кончины К.П. Победоносцева

К 100-летию со дня кончины К.П. Победоносцева
Комментарий в свете веры

К. П. Победоносцев
Человек во времени: штрихи к портрету Константина Петровича Победоносцева
С. Л.Фирсов
Имя Константина Петровича Победоносцева в последние годы стало все чаще появляться на страницах отечественных исторических изданий. Не только и (увы!) не столько историки, сколько публицисты и журналисты пытаются по-иному, чем это было принято в Советские годы, взглянуть на жизнь, деятельность и литературное наследство этого незаурядного человека. Очень часто при этом старый «минус» легко превращается в новый «плюс», а критика – в апологетику. Это можно понять, но с этим трудно согласиться.
В самом деле, как избежать серьезных «перегибов» при исторической «переоценке» такого крупного государственного мужа, каким был Победоносцев? Разумеется, избежать «перегибов» не удастся. И дело все-таки не в них. Думается, что еще не настало время для окончательных оценок (если таковые вообще можно будет когда-либо дать). Видимо, изучая человека в контексте его времени, мы сможем понять гораздо больше и лучше как самого человека, так и то время, в котором он жил, чем просто исследуя его деятельность и (попутно) отделываясь несколькими словами по поводу «исторической обусловленности» тех или иных его поступков и решений.
Время оказывает на человека, как известно, решающее влияние – оно формирует среду, в которой он взрослеет и учится, оно дает ему те или иные политические симпатии и антипатии, заставляет любить одних и ненавидеть других. В конце концов, оно формирует человеческий характер, на который в дальнейшем будут «нанизываться» привычки, традиции, знания и жизненный опыт. Характер редко меняется в дальнейшем, – правда, новая эпоха заставляет иногда принимать новые ценности, новые стереотипы, но крайне редко человек осознанно отказывается от «старого», – чаще его к этому вынуждают опять-таки «обстоятельства времени». Таким образом, время играет двоякую роль: оно вводит человека в конкретный «посюсторонний» мир, и оно же мешает ему выйти из этого мира, когда последний уходит в историческое небытие. Раздражение человека, воспитавшегося в одну эпоху и волею сверхличных обстоятельств попавшего в другую, можно объяснить именно этим фактом, который иначе как «трагическим» назвать трудно. Умный человек понимает всю несерьезность подобного раздражения, однако и он ничего с ним поделать не может. Смена эпох, «перевал сознания» тем и страшнее для современников, что очень часто они бывают захвачены этим процессом врасплох. Им кажется, что все гибнет и рушатся все святыни, что наступает всеобщая катастрофа. Эсхатологические предчувствия становятся серьезным самостоятельным фактором общественного сознания, зачастую даже направляя это последнее. Эсхатологические предчувствия в политике могут привести только к одному результату: реакции на все «поползновения» нового времени, с «духом» которого в таких обстоятельствах начинает вестись непримиримая и (самое главное) бесперспективная борьба. Смысл этой борьбы – в ней самой, реакция в данном случае есть ответ больного организма на предлагаемые ему лекарства – ведь никто не может поручиться за то, что удастся избежать летального исхода. Таким образом, очень часто «реакция» прошлого бывает адекватна натиску «нового» времени, которое в своем поступательном движении далеко не всегда безоговорочно справедливо и бескорыстно.

Император Александр II читает народу Манифест об освобождении крестьян
Изучая историю России второй половины XIX – начала XX столетий, мы невольно ловим себя на мысли, что эпоха императора Александра II – время «Великих реформ» –запоздала на многие годы, что хотя альтернативы преобразованиям тогда не было и быть не могло, преобразования послужили не только делу экономического подъема страны, но также способствовали углублению социальных (что закономерно) и – главное – нравственно-психологических противоречий в среде российского общества. Крепостное право было не только тормозом для экономики России, оно тормозило и развитие самого российского общества, с одной стороны, связывая его системой взаимной ответственности, с другой – унизительно подчиняя один класс другому. Отмена крепостной зависимости, таким образом, привела к разрушению старой, порочной «системы связей» общества, предоставляя этому обществу развиваться, как тому будет возможно. Данное обстоятельство, думается, нельзя недооценивать: ощущение «гибели красоты», наиболее ярко описанное К. Н. Леонтьевым, имеет своим истоком именно это обстоятельство – «общество» не имело четких ориентиров в будущем и окончательно теряло прежние, давно устаревшие, но все-таки «имевшие место быть» в течение многих десятилетий российской действительности. И дело было не в том, что «прежнее» было лучше «настоящего» (хотя прежнее почти всегда воспринимается как лучшее). Дело было в том, что на вопрос, как остановить процесс «гибели красоты», практически реального ответа ни у кого не было. Эту мысль четко сформулировал Н. А. Бердяев, характеризуя философию К. Н. Леонтьева. По его словам, Леонтьев – «реакционер-романтик, который не верит в возможность остановить процесс разложения и гибели красоты. Он пессимист. Он многое остро чувствовал и предвидел». И далее: «если он ненавидит прогресс, либерализм, демократию, социализм, то исключительно потому, что все это ведет к царству мещанства, к серому земному раю» (Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX и начала XX века // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 102). Именно за это Леонтьев и не любил современной ему Европы, именно поэтому он и оправдывал жестокость в политике и не допускал моральных оценок в отношении к жизни общества. Разумеется, взгляды Леонтьева разделялись далеко не всеми его современниками, однако в данном случае гораздо важнее то, что подобные суждения «имели право» на существование и выводились из реалий российской жизни того времени.

Константин Николаевич Леонтьев

Люди, сформировавшиеся в первой половине XIX столетия, выросшие в атмосфере самодовольной самодостаточности николаевского царствования, столкнувшись с новыми реалиями новой России, вынуждены были пересматривать многие, казавшиеся ранее незыблемыми, жизненные правила и стереотипы.
Константину Петровичу Победоносцеву (1827–1907) в этом отношении было гораздо легче и проще, чем многим его современникам – в эпоху Николая I он не занимал никаких «ответственных» постов, к тому же и по своему происхождению (дед – священник, отец – профессор русской словесности Московского университета) не принадлежал к высшим классам империи. Типичный интеллигент – образованный (окончил Училище правоведения), знающий (владел как «мертвыми», так и «живыми» европейскими языками), наблюдательный, Победоносцев не был обременен тяжелым «грузом прошлого» – он не был «крепостником», не был связан старыми традициями русских бар, не имел «своего интереса» в реформировании государства Российского. Искреннее стремление помочь своей стране выйти из кризиса, решить старые больные проблемы, отложенные «в долгий ящик» при Николае, восстановить в правах гласность идействие законов, – вот что занимало Победоносцева в первые годы после вступления на престол Александра П. Прослужив несколько лет в Московских департаментах Сената, Победоносцев в течение пяти лет (с I860 по 1865 гг.) занимал кафедру гражданского права в университете, уже в молодости получив известность как выдающийся ученый-цивилист. Его курс гражданского права в течение многих десятилетий считался классическим трудом.
В 1859 году он посылает в Лондон – А. И. Герцену – свою работу о Министре юстиции графе В. Н. Панине, в которой не просто критикует графа как реакционного государственного деятеля и плохого профессионала, но также подвергает уничижающему разбору всю систему российского судопроизводства, попутно разбирая вопрос о гласности в судах, обуздании коррупции и самоуправства чиновников, рассматривая больную для России (как тогда, так и – увы – сейчас) проблему малокомпетентности государственных служащих и безответственности высших должностных лиц империи.
Трудно поверить (заранее зная будущее автора вышеназванной работы), что именно К. П. Победоносцев заявлял о гласности как об основном лекарстве, с помощью которого можно вылечить (или хотя бы попытаться вылечить) главные болезни российской бюрократии – малокомпетентность и безответственность. В самом деле, чем объясняется тот факт, что вскоре этот молодой (тридцатидвухлетний) цивилист резко изменит свои убеждения и станет критиковать то, что до этого считал жизнено необходимым для России? Разумеется, можно объяснить в двух словах подобное превращение тем, что Победоносцев в начале 1860-х гг. попал в царскую семью, став преподавателем Великих князей, в том числе и наследника престола – в 1865 г. скончавшегося – цесаревича Николая Александровича. Но объяснять идеологическое и нравственное превращения такого незаурядного, умного и тонкого человека, каким был Победоносцев, видимо, не вполне верно. Безусловно, возможность бывать при дворе и разговаривать с «сильными мира сего» повлияла (точнее сказать – не могла не повлиять) на изменение взглядов Победоносцева на власть. Однако проблема была не только в этом. Известно, что «радикализм» очень часто проходит с возрастом, тем более, если человек, ранее исповедывавший подобные взгляды, достигает определенных успехов в своей политической карьере. Кроме того, многому учит опыт. Один и тот же факт при этом может восприниматься разными людьми по-разному, даже «разводить» их, делая политическими противниками. Фактом, кардинальным образом повлиявшим на формирование «новых» политических и нравственных даже взглядов К. П. Победоносцева, стал, по нашему мнению, апрельский выстрел Дмитрия Каракозова (1866 г.). Выстрел этот, по воспоминаниям современников, глубоко огорчил царя. (См., напр.: Кони А. Ф. Избранное. М., 1989. С. 85). Убеждение, что «свои» (т. е. русские) не могут стрелять в русского царя, было поколеблено. Если бы Дм. Каракозов был поляком или представителем какой-либо другой национальности, эффект от выстрела не стал бы таким удручающе большим. Впрочем, преувеличивать значение покушения в Летнем саду тоже не следует: оно могло только подтвердить опасения, которые к тому времени стали появляться у некоторых государственных деятелей, задумывавшихся над вопросом о соотношении проводимых реформ и платимой за эти реформы цены.
Сейчас невозможно представить, как в точности изменялись взгляды будущего «вице-императора» России, но вышеизложенное предположение может быть использовано в качестве одной из гипотез. Нельзя забывать также и того обстоятельства, что Победоносцев был очень привязан к наследнику престола, с которым в 1863 г. совершил путешествие по России и на которого возлагал большие надежды. Смерть Николая Александровича, вступление в права наследника второго – менее талантливого и подготовленного –сына императора Александра II –Александра Александровича, не могли не поставить перед Победоносцевым вопроса «о роли личности», о силе традиционных представлений о власти, о будущем России.

Император Александр III

К тому времени Константин Петрович уже «вошел во власть». В 1865 г. его назначили членом консультации Министерства юстиции, он воочию увидел, возможно ли с помощью гласности искоренить малокомпетентность и безответственность высшего чиновничества. Кроме этого, гласность не живет без просвещения, в ином случае она становится лишь «гласом вопиющего в пустыне». В России же проблема просвещения – в широком смысле – перекрывалась более локальной, но не менее острой проблемой: абсолютное большинство российского населения было неграмотно. Для неграмотного же человека знание заменяется традицией, передающей из поколения в поколение самую важную и самую необходимую (с точки зрения такого человека) информацию. Любые кардинальные реформы ведут к разрушению традиционного уклада жизни, следовательно, разрушают и социально-психологические стереотипы, без которых общество существовать не может. И прежде всего – разрушается «народная вера», ибо именно она, а не что-либо другое, одухотворяет и осмысливает жизнь многих миллионов. Реформа, не обеспечен ная «просвещением», – не может быть полезной для страны. И при этом: какое просвещение России нужно, не приведет ли оно к разрушению фундамента самой российской государственности, и что в таком случае делать?.. «Что делать?» Победоносцев не знал, однако, что будет, если продолжить начатый в конце 1850-х гг. путь, – предполагал. Много лет спустя, на закате XIX столетия, Победоносцев на страницах своего знаменитого «Московского Сборника» сформулировал эту мысль следующим образом: «Как бы ни была громадна власть государственная, – писал он, – она утверждается не на ином чем, как на единстве духовного самосознания между народом и правительством, на вере народной: власть подкапывается с той минуты, как начинается раздвоение этого на вере основанного сознания. Народ в единении с государством много может понести тягостей, много может уступить и отдать государственной власти. Одного только государственная власть не вправе требовать, одного не отдадут – того, в чем каждая верующая душа в отдельности и все вместе полагают основание духовного бытия своего и связывают себя с вечностью. Есть такие глубины, до которых государственная власть не может и не должна касаться, чтобы не возмутить коренных источников верования в душе у всех и каждого» (Московский Сборник. М., 1896. С. 1-2). Смеем предположить, что этот страх «возмутить коренные источники верования» и был главной причиной того, что Победоносцев постепенно пересматривает свои взгляды и становится ультраконсерватором. Кроме того, нельзя забывать и то обстоятельство, что Константин Петрович вырос в семье, своими корнями уходящей в православную почву, для него православие было не только «верой предков», как для многих «поповичей» – его современников. Он был искренне, глубоко верующим человеком. Парадокс заключался в другом: революционная по сути своей петровская реформа Православной Церкви начала XVIII столетия, приведшая к нарушению канонического строя церковного управления, воспринималась им как нормальное, более того, естественное явление, лишь укрепившее связи Церкви и государства. Победоносцев рассматривал так называемый «Синодальный период» как закономерное продолжение истории русской Церкви эпохи Московского царства, «забывая», что последнее было царством национальным и одноконфессиональным по преимуществу, а построенная Петром Великим Российская империя уже по самой своей основе была «обречена» на многонациональный состав и, соответственно, многоконфессиональность. В таких условиях самодержец переставал быть только православным царем, но вынуждался играть роль «отца» для всех народов, вне зависимости от их религиозной принадлежности. Соответственно, хотя православие и играло в империи роль главенствующей веры, веры царской, но и все другие деноминации могли существовать в полной мере (запрещалось лишь распространение и пропаганда любой иной веры, кроме православной, так называемое «оказательство веры»).
Глубокий социально-психологический кризис второй половины XIX века, в котором находилась Россия, наложился на порочные в своей основе, по нашему мнению, взгляды К. П. Победоносцева относительно роли православия в многоконфессиональной империи и привел его к убеждению в невозможности и абсурдности любых действий, разрушающих религиозную (т. е. православную) опору власти. Он прекрасно видел, что русский мужик необразован даже религиозно, однако воспринимал это не как отрицательный факт российской действительности, а как большой плюс. В «Московском Сборнике» эта мысль была высказана им абсолютно открыто и прозвучала почти как издевательская насмешка образованного сноба: «Какое таинство религиозная жизнь народа такого как наш, оставленного самому себе, неученого! Спрашиваешь себя: откуда вытекает она? – и когда пытаешься дойти до источника, ничего не находишь. Наше духовенство мало и редко учит, оно служит в церкви и исполняет требы. Для людей неграмотных Библия не существует; остается служба церковная и несколько молитв, которые, передаваясь от родителей к детям, служат единственным соединительным звеном между отдельным лицом и Церковью. И еще оказывается в иных, глухих местностях, что народ не понимает решительно ничего, ни в словах службы церковной, ни даже в «Отче наш», повторяемом нередко с пропусками или с прибавками, отнимающими всякий смысл у слов молитвы» (Там же. С. 138). «Народ чует душой», – любил повторять Победоносцев. С каждым годом понимая, что Россия в любом случае не может стоять на месте, он все больше и больше внимания уделял сохранению традиции – «форме», очень часто (и сознательно) забывая о страдающем от такого перекоса «содержании». Патриархальность для него становится символом стабильности, а любые изменения – синонимом измены вековым идеалам и заветам предков. Подобное цельное мировоззрение ничуть не смущалось при этом петровскими преобразованиями, которые Победоносцев принимал и всячески поддерживал.

Освящение семян перед работами в поле.
Рисунок Н.Плахова (ГРМ), 2-я пол. XIX в.

Не лишено смысла сравнение взглядов К. П. со взглядами и суждениями Константина Николаевича Леонтьева. Слова Бердяева о последнем – «в его мышлении есть что-то нерусское. Но тема о России и Европе для него основная. Он реакционер-романтик, который не верит в возможность остановить процесс разложения и гибели красоты» (Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 102), – можно с полным правом отнести и к Победоносцеву. Страх, как известно, плохой советчик. А в политике – тем более. Трагедия Победоносцева, по нашему убеждению, и заключалась как раз в том, что страх с годами стал для него побудительным мотивом к тем или иным действиям, особенно когда он получил возможность влиять на принятие важных (и неважных – тоже) политических решений. В 1868 г. он был назначен сенатором, в 1872 г. – членом Государственного Совета и, наконец, в апреле 1880 г. – стал Обер-Прокурором Святейшего Правительствующего Синода, должность которого занимал в течение 25 лет (до 19 октября 1905 г.). События 1 марта 1881 г., повлекшие за собой изменение течения государственной политики России, вознесли Победоносцева на вершину власти: он был не только учителем законоведения императора Александра III, он был также духовным наставником этого российского самодержца – прямолинейного, желчного, далеко не глупого человека, волею судьбы ставшего верховным распорядителем жизни и судьбы миллионов россиян. К этому времени политическое и идеологическое credo Победоносцева определилось уже достаточно ясно. Он был не просто сторонником неограниченного самодержавия, – он был бескорыстным сторонником, идейным Дон-Кихотом, сражавшимся с открытым забралом против всего, что считал гибельным для России – с «демократией», «парламентаризмом», «социализмом», «нигилизмом», «атеизмом» и проч. В этой открытой борьбе Победоносцев не гнушался, однако, любыми средствами, далеко не всегда чистыми и порядочными. Его блестящая диалектика была поставлена на службу критике всего, что могло разрушить или способствовать разрушению того «замороженного мира», который представляла собой Россия Александра III и о которой замечательно сказал поэт:
Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела...
Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя...
(А. А. Блок)
Трудно определить грань, отделяющую Победоносцева-консерватора от Победоносцева-реакционера; также, пожалуй, трудно, как и определить «истоки» этой «реакционности». Однозначно отрицательную характеристику в российском либеральном лагере он получил только после событий, связанных с убийством Александра II и своей знаменитой речи в Государственном Совете 8 марта 1881 года. Известно, что высшие сановники империи обсуждали тогда проект графа М. Т. Лорис-Меликова. Одобренный Александром II незадолго перед смертью, проект этот должен был ввести в России некое подобие «представительства». Активно поддерживаемый «либеральными» министрами Валуевым, Милютиным, Абазой, Великим Князем Константином Николаевичем, он встретил резкую критику со стороны Обер-Прокурора Святейшего Синода. Бледный как полотно, волнующийся, К. П. Победоносцев с первых же слов заявил о своем смущении и отчаянии от предполагавшихся шагов «к конституции», чем, по его мнению, и было приглашение «знающих», «выборных от народа» людей для разработки законодательных предложений. «Но разве те люди, которые явятся сюда, – продолжал Победоносцев, – для соображения законодательных проектов будут действительными выразителями мнения народного? Я уверен, что нет. Они будут выражать только личные свои взгляды». (См.: Заседание Государственного Совета 8 марта 1881 года// Былое. 1906. № 1. С. 197). Прерванный репликой Александра III: «Я думаю то же», Победоносцев заявил далее, что «Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Народ наш, – продолжал он, – есть хранитель всех наших доблестей и добрых наших качеств, многому можно у него поучиться. Так называемые представители земства только разобщают царя с народом. Между тем правительство должно радеть о народе, оно должно познать действительные его нужды, должно помогать ему справляться с безысходною часто нуждою. Вот цель, к достижению которой нужно стремиться, вот истинные задачи нового царствования». (Там же. С. 197-198).

К. Победоносцев.

Художник И.Е. Репин.
Этюд, 1844-1930.
Резко раскритиковав разного рода «говорильни» – земские и городские учреждения, судебные учреждения, печать, – Победоносцев полностью и, как оказалось, на долгие годы убедил царя оставить самодержавие без каких-либо изменений, укрепив его в мысли, что единение императора с народом может быть достигнуто помимо представительных (любого рода) учреждений. Критикуя же идею представительства, Обер-Прокурор акцентировал внимание прежде всего на том обстоятельстве, что «новую верховную говорильню» собираются учредить «по иноземному образцу». Именно столь ярко проявляемая нелюбовь к иноземным (т. е., собственно говоря, западным) государствам, живущим в рамках конституционного строя, и была тем «приводным ремнем», с помощью которого Победоносцев приводил в действие свои политические теории. В течение четверти века эта критика «конституции – великой лжи нашего времени» – занимала внимание К. П., стремившегося оставить без изменения не только политическую систему империи, но и неканоническую систему управления русской Церковью, существовашую со времен Петра Великого. Человек большого государственного ума, нигилистического по природе, отрицатель, критик, враг созидательного полета, боявшийся преобразований прежде всего «по чувству критики и отрицания», Победоносцев, по словам С. Ю. Витте, поэтому и «усилил до кульминационного пункта полицейский режим в Православной Церкви» (Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 2. С. 260). Стремясь не менять «формы», Победоносцев часто закрывал глаза на отсутствие «содержания». В российских условиях, когда все явления общественной и политической жизни в той или иной степени были переплетены с вопросами религиозными, проблема, по мнению хорошо знавшего Обер-Прокурора неославянофила А. А. Киреева, ставилась следующим образом: сможет ли Православная Церковь в том состоянии, в каком она пребывала на тот момент, дать ответы на животрепещущие вопросы, которые задавала действительность. Старый генерал решал эту дилемму положительно («может»), однако ставил условием значительное одухотворение Церкви, на что Победоносцев, по словам Киреева, не решится (Дневник А. А. Киреева // РГБ. Ф. 126. Д. 13. Л. 192). Трудно согласиться с подобной постановкой вопроса: для К. П. проблемы «одухотворения» Церкви (т. е., по большому счету, ослабления государственной петли на ее шее) не существовало вовсе, так как положение православной конфессии в России признавалось им вполне нормальным, отвечающим национальным задачам страны. Его «реакционность» – прямое следствие страха перед революцией, с призраком которой он всю жизнь боролся. Видимо, этот страх и был той основой, фундаментом, на котором основывался его «нигилистический» (по выражению Витте) подход к вопросам «позитивного строительства» .
«Александра II убили, – писал уже в конце 1906 г. генерал Киреев. – Понятно, что Александр III должен был подтянуть поводья, остановить ход России. Но вместо того, чтобы через 2, 3, ну, 4 года повести Россию по славянофильскому либеральному пути, А<лександр> III продолжал затягивать поводья, давал машине задний ход. Его авторитет был еще довольно велик для того, чтобы государственное здание еще держалось, фасад стоял. Но с его смертью авторитет погиб в противоречиях внешней и в особенности внутренней политики, нужно было стать добровольно на путь реформ в славянофильском духе, вышло обратное испуг – западная конституция [т. е. Манифест 17 октября 1905 г. – С. Ф.]» (Там же. Д. 14. Л. 184 об.).
Могло ли стать правительство Александра III, роль идеолога в котором играл глава ведомства православного исповедания, «через 2, 3, ну, 4 года» на славянофильский путь? Вопрос этот, по нашему убеждению, чисто риторический. Ведь именно испуг, внушенный самодержцу после печальных событий 1 марта 1881 года, и послужил причиной для того, чтобы «подтянуть поводья».
Испуг же, думается, был вызван глубоким неверием в потенции режима, в творческие силы страны таких ее идеологов, как Константин Петрович Победоносцев. Пессимизм и отсутствие ясно представляемых перспектив заставляли К. Победоносцева с искренним недоверием относиться ко всему, что могло изменить привычное течение жизни, разрушить «стародавние идеалы», привести к фундаментальной перестройке всего здания российской государственности. Его крылатое выражение «кто ноне не подлец» характеризует Победоносцева гораздо лучше, чем долгие рассуждения о его политических взглядах.
Сейчас трудно проследить корни политического цинизма Обер-Прокурора Св. Синода, тем не менее, ряд предположений высказать, видимо, можно.
Во-первых, Победоносцев был личностью исключительной, пробившейся наверх благодаря своим качествам и талантам прежде всего как ученого и уже затем – как царедворца. Среди «сильных мира сего» он был одним из тех немногих, кто во всем (поначалу, по крайней мере) мог рассчитывать исключительно на себя. Многие государственные мужи и придворные, его окружавшие, были на несколько порядков ниже его – и как профессионалы, и как политики. Все это не могло не повлиять на самооценку Победоносцева.
Во-вторых, Победоносцев прекрасно осознавал отсутствие единой, общей для всей Российской империи, консервативной идеи, которая бы объединила общество с целью достижения какого-либо сверхличного идеала. Старая, сформулированная еще С. С. Уваровым «триада» (самодержавие, православие, народность) не имела достойной замены. Ее обновлению и утверждению, собственно говоря, и служит «Московский Сборник», – выдающийся по эмоциональной силе труд К. П. Победоносцева, – в котором Обер-Прокурор с настойчивостью, достойной лучшего применения, не столько утверждает мысль о порочности современной ему западно-европейской культуры и государственного строя сравнительно с главными чертами национально-русских идеалов, сколько пытается доказать (видимо, и себе тоже) правильность сохранения status aquo во всех областях духовной жизни России.
Убежденный, что «все сгнило», Победоносцев своими действиями пытался отсрочить неизбежный конец «старого мира», который для него был уже тем хорош, что был «стар», «традиционен». «Я сознаю, – сказал однажды Николаю II (по воспоминаниям Великого князя Александра Михайловича) Победоносцев, – что продление существующего строя зависит от возможности поддерживать страну в замороженном состоянии. Малейшее теплое дуновение ветра, и все рухнет» (Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 147). Другой раз, встретившись с Д. С. Мережковским (по поводу закрытия в 1903 г. Религиозно-философских собраний) Победоносцев произнес еще одну, не менее «красивую» фразу: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек» (Гиппиус 3. Дмитрий Мережковский // Живые лица. Воспоминания. Тбилиси, 1991. Т. 1. С. 230-231).

Император Николай II
Такие суждения высказывались на самой вершине российской пирамиды власти и к ним прислушивались российские самодержцы – Александр III и (особенно) Николай II. При этом «ледяная пустыня» бурно развивалась экономически, и данный факт был такой же реалией российской действительности, не менее явной, чем «лихой человек» на ее бескрайних просторах. Проблема заключалась как раз в том, что «Россия экономически росла стихийно и стремительно, духовно разлагаясь» (Булгаков С, прот. Автобиографические записки. Париж, 1946. С. 80). Выдающийся русский богослов, видимо, был недалек от истины. Проблема разобщенности этих двух важнейших элементов государственного бытия, по нашему убеждению, нуждается в серьезном исследовании. В любом случае, готового ответа на этот вопрос сегодня –увы! –не существует. В таких условиях страх Победоносцева перед возможным «возмущением коренных источников народного верования» и неумение сделать что-либо для предотвращения этого возмущения закономерно привели его к тому политическому цинизму и недопустимым с христианской точки зрения поступкам (например, жесточайшим гонениям на старообрядцев, притеснениям католиков), которые так возмущали многих его современников, видевших в Обер-Прокуроре «злой рок России», «Божью кару», «русского Торквемаду» и проч.
По мере того, как жизнь заставляла Россию идти все дальше по пути капитализма, т. е. по западному пути развития, Победоносцев все больше мрачнел и все яснее видел «грядущую катастрофу» , воспринимаемую им как гибель старых порядков и принятие нового – европейского –образа жизни с конституцией, этой «великой ложью нашего времени», во главе. Еще в октябре 1900 года в дневнике генерала А. А. Киреева появляется фраза, которую, якобы, сказал ему Обер-Прокурор Св. Синода: «идем на всех парах к конституции и ничего, никакого противовеса какой-либо мысли, какого-либо культурного принципа нет». (РО РГБ. Ф. 126. Д. 13. Л. 51 об). Четыре года спустя другой современник, хорошо знавший К. П. Победоносцева, А. В. Богданович, записала (со слов своего знакомого) аналогичную вышеприведенной фразу К. П. по поводу грядущих в стране беспорядков: «И доживем, и увидим все это очень скоро» (См.: Богданович А. Три последних самодержца. М., 1990. С. 309). Подобных замечаний можно найти много. И самое, наверное, печальное в этом – то обстоятельство, что в конце концов все (и Победоносцев тоже) и дожили, и увидели «лихого человека»...
Однако революционные потрясения и предшествующее им «смятение умов» не повлияли на политические взгляды Победоносцева, которого П. Н. Милюков в своих воспоминаниях назвал даже одним «из тех, кто несет главную ответственность за крушение династии» (Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 2. С. 57). Если согласиться с тезисом Милюкова, что конституция обеспечила бы монархии жизнь, то тогда, действительно, Победоносцева можно (впрочем, весьма условно) считать «главным» (или «одним из главных») виновником крушения самодержавия в России. Однако поддержать тезис лидера конституционных демократов мы, видимо, не сумеем – ведь не «тупое» стремление остановить «поток жизни» заставляло Победоносцева в течение всей своей государственной деятельности бороться за сохранение «чистого» самодержавия. Стремясь не допустить «реформ», Обер-Прокурор Св. Синода, думается нам, в глубине души, может быть, боясь себе признаться, и сам не верил в «прочность и незыблемость» самодержавия. Иными словами, не зная, как надо, К. П. призывал не менять ничего в системе управления огромной империей, в которой под влиянием экономической, социальной и общественной жизни, а также в результате роста революционного движения к началу XX столетия складывалась новая политическая обстановка. Она влияла на появление апокалиптических предчувствий у Победоносцева, который, однако, предложить взамен что-либо позитивное не мог. «Московский Сборник» в этой связи можно назвать своего рода собранием материалов «к очерку русской эсхатологии», в котором нашли свое отражение страхи и предчувствия старого Обер-Прокурора.

П.Н.Милюков

Эти страхи заставляли Победоносцева проводить в Церкви свою «политику», сущность которой генерал Киреев определил как поддержание такого положения, когда духовенство не выделяется «образованием и ученостью», а коснеет «в формализме и суеверии, дабы не отделяться от народа» (Дневник А. А. Киреева. Д. 13. Л. 114 об.). Попытка опереться на «благочестивого мужика», в жизни которого традиция играла определяющую роль, можно считать своего рода политическим credo К. П. Победоносцева.
Исходя из задачи сохранения такого «мужика», К. П. относился и к своим обязанностям Обер-Прокурора Святейшего Синода как к обязанностям охранительным. Уяснив это обстоятельство, можно объяснить политику Победоносцева в вопросе насаждения церковно-приходских школ, где акцент делался не на обучении, а на воспитании крестьянских детей в духе традиционного православия. Эту мысль К. Победоносцев пытался внушить как императору Александру III, так и его сыну – Николаю II, убеждая, например, последнего (в конце 1902 г.), что «со всех сторон испорченные и безумные люди стараются поселить в народе разврат мысли и развить в невежественной массе [курсив наш. – С. Ф.] неудовольствие против власти», противодействием чему и служила, по его убеждению, церковно-приходская школа. (Из писем К. П. Победоносцева к Николаю II (1898–1905)// Религии мира. История и современность. М., 1983. С. 185). Отношение к духовенству у Победоносцева также было связано с задачей «не испортить» народ. Помимо этого, Обер-Прокурор Св. Синода не верил в возможность религиозного «обращения» образованной части русского общества (что для него лишний раз продемонстрировали Религиозно-философские собрания 1901 –1903 гг.). Нежелание (или невозможность?) отказаться от ранее усвоенных догм и сочетание этого догматизма со скептицизмом по отношению ко всему остальному делали политику Победоносцева в отношении Православной Церкви не только консервативной, не отвечающей «духу времени», но и опасной для самой Церкви, вынужденной во всем следовать указаниям своего ментора. Пессимизм Победоносцева сказывался в том, что он не верил и в потенции Православной Церкви, при этом открыто заявляя, что «никакой Вселенской Церкви первого тысячелетия не существует! Есть наша Церковь и есть Р[имско]-Католическая» (Дневник А. А. Киреева. Д. 13. Л. 155-155 об.). «Для нашего мужика форма все, –заявлял он Кирееву. –Вы говорите об ученых, о догмате, об учености. Вам хорошо, а куда мы-то денемся с нашей-то темнотой, с мужиком. Я боюсь раскола, вот чего я боюсь!» (Там же. Л. 155 об.-156).
Откровеннее не скажешь. Победоносцев боится изменений в Церкви из-за того, что эти изменения при «темном мужике» могут привести к расколу, и боится образовывать мужика, т. к. думает, что такое «образование» приведет лишь к разрушению «традиции» и, следовательно, к катастрофе, гибели «старого мира». Получался заколдованный круг, из которого К. П. и не желал выходить, предпочитая сохранять «хотя бы то, что возможно».
Его любовь к «старине», «древним традициям», впрочем, была весьма своеобразной. Воспитанный по-европейски, на традициях римского права, Победоносцев в течение всей своей жизни оставался почитателем Петра I построившего империю на расколотом основании, уничтожившего однородность русской культуры и купившего плоды европейской цивилизации «ценой отступничества от священных традиций русского Православия». (Зернов Н. Русское религиозное возрождение XX века. Париж, 1991. С. 23). Это, идущее со времен Петра, разделение общества на образованную немногочисленную, в большинстве своем неверующую (или придерживающуюся агностицизма) часть, – и большинство необразованного («некультурного») населения, Победоносцев в течение всех двадцати пяти лет своего верховенства в Российской Церкви и не старался преодолеть, считая главной своей задачей не допустить проникновения «тлетворных влияний» в народ. Более того, Церковь должна была, по убеждению Обер-Прокурора, прежде всего стоять «на стороне» народной «девственности», не допуская в его (народа) среду «духа сомнения» и «вольнодумства». При этом Победоносцев руководствовался не славянофильскими идеалами, а сугубо государственными соображениями – любыми средствами остановить поток и сохранить самодержавие в неприкосновенности. «Печальное будет время, –если наступит оно когда-нибудь, –писал Победоносцев, – когда водворится проповедываемый ныне культ человечества. Личность человеческая не много будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию. Во имя доктрины, для достижения воображаемых целей к усовершенствованию породы, будут приноситься в жертву самые священные интересы личной свободы, без всякого зазрения совести; о совести, впрочем, и помина не будет при воззрении, отрицающем самою идею совести. Наши реформаторы, воспитавшись сами в кругу тех представлений, понятий и ощущений, которые отрицают, не в состоянии представить себе ту страшную пустоту, которую окажет нравственный мир, когда эти понятия будут из него изгнаны» (Московский Сборник. С. 177-178). Победоносцев рисовал здесь очевидные, по его мнению, последствия самовластия, давая понять, что для него самовластие – не синоним самодержавия, а, наоборот, отрицание его. Самодержавие же воспринималось Обер-Прокурором как освященная Богом традиционная и отвечающая национальному складу русского человека власть. Она может быть хороша или плоха, но она освящена и поэтому истинна. Победоносцев был убежден также в том, что без самодержавной власти погибнет и Православная Церковь. В революционном (и для Церкви) 1905 году, в письме Николаю II от 2 марта, К. П. особо подчеркивал правильность петровской церковной реформы, учреждением Св. Синода закрепившей и упрочившей связь Церкви с государством. Охранять основы данного церковного устройства, считал он, было необходимо для блага России. (Из писем К. П. Победоносцева к Николаю П. С. 185).
Столкнувшись с «молчаливой оппозицией» иерархов – членов Синода, получивших в начале 1905 года возможность сказать слово о неканоничности русского церковного устройства, Победоносцев откровенно излагает перед царем свои взгляды на реформу Петра с целью доказать то обстоятельство, что радикальных церковных преобразований проводить не надо, так как они могут повлечь за собой даже отделение Церкви от государства. Отделение же это было бы одинаково гибельно и для Церкви, и для государства. «От древнего времени и древнего устройства общественного, – писал Победоносцев царю, – мы ушли далеко и не можем вернуться в XVII столетие». В последние его годы, годы смуты, боярских, дворянских и церковных интриг из-за преобразования [страны – С. Ф.], дошло до того, что и власти церковные раскололись с государством [курсив наш. – С. Ф.]. Петр, приступив к преобразованию всего государственного строя, видел, что так дальше идти не может дело при новых порядках, и учреждением Синода закрепил и упрочил связь Церкви с государством». (Там же. С. 184-185).
Удивительно, что Победоносцев в восстановлении канонического устройства русской Церкви видел шаг назад – в XVII столетие, а не преодоление ошибок великого преобразователя России, допущенных им в области церковного строительства. К. Победоносцев искренно не доверял православным архиереям, считая, что они стремятся к власти в Церкви помимо Обер-Прокурора, должность которого в случае реформирования главной конфессии империи, по существу, стала бы чисто номинальной. Победоносцев был убежден, что именно благодаря Обер-Прокурору в Св. Синоде «мир», «но ведь дружбы нет между нашими архиереями, и когда Обер-Прокурора не будет, они станут изводить друг друга наветами, интригами и враждою» (Там же. С. 186).
Глава ведомства православного исповедания по-своему был прав. Действительно, дело было не в восстановлении «декорума» – учреждении патриаршества, а в укреплении Церкви, повышении ее авторитета в новых условиях. «Только продолжительной борьбой с самим собою, продолжительной работой над собою изменится наше общество. То же и с Церковью, ведь Церковь – это тоже мы», – писал генерал Киреев (Дневник А. А. Киреева. Д. 14. Л. 25 об. 26). Аналогичные мысли в свое время в «Московском Сборнике» высказывал и Победоносцев. Впрочем, между его взглядами и убеждениями старого генерала-неославянофила было одно большое различие: Киреев считал принципиально необходимым внутреннее обновление Церкви, Победоносцев же просто не желал видеть этой необходимости, полагая, что можно говорить лишь о частных изменениях. Действительно, Всероссийский Собор Русской Церкви (в случае его созыва) не мог стать панацеей от всех бед, т. к. государство не собиралось менять свои православные приоритеты на безликую религиозную толерантность. Вопрос заключался в том, как, не разрывая «симфонического» существования духовной и светской властей, «дать» Церкви внутреннюю свободу. Ответа на него, как нам кажется, не имел никто. Поэтому, говоря о свободе Православной Церкви, представители церковной общественности подразумевали прежде всего ее организационную независимость при сохранении прежнего «главенствующего» положения Церкви в империи. С другой стороны, являясь частью государственной машины, особым «ведомством», Православная Российская Церковь и воспринималась часто весьма «формально»: представители «простого народа» в своих прошениях нередко смешивали Синод и Сенат, не понимая различия между ними; так называемые «образованные слои» российского общества видели, что Синод управлял Церковью лишь фиктивно, по указке светской власти (См., напр.: Там же. Л. 27-27 об.).
Неудивительны поэтому слова знавшего проблемы Церкви современника о том, что «9 января [1905 г. – С. Ф.] дай вообще все последние события заставили нас [православных. – С.Ф.] очнуться и спросить: «где же духовная власть?» (не в строгом, а моральном смысле), «где священнический авторитет?», «где пастырское слово?»« (Розанов В. Когда начальство ушло... 1905– 1906 гг. СПб., МСМХ. С. 58). «Симфоническая» связь Церкви с государством, видимо, и была тем «камнем», который преграждал «пастырскому слову» путь к пастве. Впрочем, долгие десятилетия подобного «союза» не могли не сказаться и на самостоятельности суждений русского духовенства, не имевшего своего «слова».
Поэтому представляется совершенно оправданным высказывание К. П. Победоносцева, относящееся к весне 1905 г., что «учреждение патриаршества» внесло бы в народную жизнь величайщую и опаснейшую церковную смуту (Из писем К. П. Победоносцева к Николаю П. С. 188). В российских условиях (особенно в революционном 1905 году) реформирование Церкви объективно вело к ее (Церкви) ослаблению, так как, в принципе, восстановление сильной патриаршей власти могло произойти лишь при условии отказа государства от идеи «симфонии властей» и принятия закона о свободе совести. В любом ином случае Патриарх и возглавляемое им православное церковное Управление становились бы «декорациями», а церковные реформы не имели бы никакого практического смысла, – ведь сама идеология «церковного государства» встала бы на пути их претворения в жизнь. (В случае нередкого расхождения целей и задач государства и Церкви.) Кроме того, в случае принятия закона о свободе совести – в условиях равенства всех религиозных конфессий перед законом – «симфония» не имела бы уже никакого права на существование в многоконфессиональной Российской империи. В таких условиях вероятной становилась возможность для Церкви, ранее являвшейся «главенствующей», давать свою моральную санкцию далеко не на все действия государства, а в некоторых случаях даже и выступать против тех или иных его решений.
Ликвидация «симфонии властей» означала бы подрыв того «идеологического» базиса, на котором была основана империя. Отделение Церкви от государства вело, таким образом, к разрушению религиозной опоры власти.
Это, как нам кажется, и заставляло Константина Петровича Победоносцева столь яростно противиться проведению преобразований в Церкви. Не представляя себе, как изменить положение Церкви, он пришел к выводу, что лучше всего и здесь ничего не менять – раз прошло (со времен петровских изменений) уже 200 лет, значит, «все устоялось», стало «традиционным». А традицию, считал Победоносцев, ломать нельзя. Разумеется, он не мог не знать, что Петр I создал неканоническое церковное управление, однако полагал, что время исправило все основные дефекты, менять же «основание» – просто невозможно, т. к. Петр лишь укрепил связи «Царства и Церкви». И в этом случае глубокое неверие в творческие силы – уже Церкви – заставляло Победоносцева со страхом и трепетом вглядываться в будущее, ожидать лишь великих потрясений и катастроф. И хотя логика его была безупречна, – при той «симфонии властей» реформа Православной Церкви объективно вела к подрыву религиозного основания государства, – ничего не предпринимать, лишь «ждать своего часа», тоже было нельзя... Остановить «поток» Победоносцев не мог. «Его время» закончилось вместе сприходом революции, что делало предчувствия К. П. еще более понятными и даже зловещими, однако никак не помогало (и, наверное, не могло помочь) преодолеть «Смуту», «найти выход» и «обрести покой». Увы!..
У него не было своей политической системы, – вся его «система» заключалась лишь в том, что:
Он дивным кругом очертил Россию, заглянув ей в очи Стеклянным взором колдуна.
Расколдованная страна – реальная, а не желаемое Победоносцеву (и не только ему) Зазеркалье, – не нуждалась более в чародее, который пережил себя на полтора года.
Мы не вправе сегодня критиковать Победоносцева за то, что Россия под его «волшебный ладан» заспала «надежды, думы, страсти». Он одним из первых понял, что кризис не есть только экономическое и социальное понятие, что он включает в себя и трудноразрешимые проблемы нравственно-психологического плана. Своеобразие рецептов Победоносцева в том, что, если не знать, «как надо», то лучше всего найти ответ на вопрос: «что не надо». Его «реакционность» – результат страха перед будущим, в котором он не видел радостной (положительной) перспективы. Будучи умным человеком и блестящим диалектиком, К. П. Победоносцев не мог не понимать, что его политическая деятельность малоэффективна и ни к чему позитивному привести не может. Этот «русский Мефистофель», видимо, потому и был столь циничен и – по большому счету – равнодушен к изменяющемуся вокруг него миру, что не верил в его творческий потенциал, был убежден в неизбежном его крахе.
Трагедия К. П. Победоносцева может быть названа и трагедией русской консервативной мысли, не нашедшей ответа на вопрос «что делать?» в водовороте событий стремительно менявшейся России.
(По материалам сайта «Энциклопедия русского самосознания»)
http://www.sedmitza.ru/index.html?si...print1(sedmiza
Ответить с цитированием
  #3  
Старый 27.10.2007, 00:02
Аватар для Михаил Конопля
Михаил Конопля Михаил Конопля вне форума
Заблокирован
 
Регистрация: 15.09.2005
Адрес: Протвино
Сообщения: 1,844
Вес репутации: 0
Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек Михаил Конопля - роза среди колючек
Хорошо К.П. Победоносцев: Великая ложь нашего времени

Великая ложь нашего времени
Статья из "Московского Сборника"
От редакции:
Статьей одного из идеологов русского консерватизма,
обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева "Великая ложь нашего времени" "Русская линия" открывает цикл публикаций отдельных сочинений виднейших представителей консервативной мысли XIX – ХХ веков, таких как И.В.Киреевский, А.С.Хомяков, И.С.Аксаков, Н.Я.Данилевский, К.Н.Леонтьев, М.Н.Катков, Н.Н.Страхов, Л.А.Тихомиров, И.А.Ильин, И.Л.Солоневич и др. Вне всякого сомнения, в условиях сегодняшнего идеологического брожения даже в среде православной интеллигенции, нам крайне важно обратиться к истокам русской консервативной мысли. Тем паче, что уже к концу XIX века были сформированы в общих чертах практически все основные положения русского консерватизма, такие как отстаивание самобытности русской культуры, идея соборности, неприятие модели западной демократии, критика западного рационализма и т.д. Обращение к произведениям классиков русского консерватизма поможет нам вновь осмыслить прошлое, настоящее и будущее России, понять и оценить ее место, роль и значение в современной цивилизации. Отдельные статьи русских национальных мыслителей публиковались РЛ, например, статья И.А.Ильина "Какие выборы нужны России"; архиепископа Никона (Рождественского) "Слово правды нашим патриотам-антисемитам"; профессора А.С.Вязигина "Нельзя в месте святе ставить соблазн нечестия" и др. Теперь мы намерены сделать эту рубрику постоянной.
I
Что основано на лжи, не может быть право. Учреждение, основанное на ложном начале, не может быть иное, как лживое. Вот истина, которая оправдывается горьким опытом веков и поколений.
Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времени французской революции, идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Отсюда истекает теория парламентаризма, которая до сих пор вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции – и проникла, к несчастию, в русские безумные головы. Она продолжает еще держаться в умах с упорством узкого фанатизма, хотя ложь ее с каждым днем изобличается все явственнее перед целым миром.
В чем состоит теория парламентаризма? Предполагается, что весь народ в народных собраниях творит себе законы, избирает должностные лица, стало быть изъявляет непосредственно свою волю и приводит ее в действие. Это идеальное представление. Прямое осуществление его невозможно: историческое развитие общества приводит к тому, что местные союзы умножаются и усложняются, отдельные племена сливаются в целый народ или группируются в разноязычии под одним государственным знаменем, наконец разрастается без конца государственная территория: непосредственное народоправление при таких условиях немыслимо. Итак, народ должен переносить свое право властительства на некоторое число выборных людей и облекать их правительственною автономией. Эти выборные люди, в свою очередь, не могут править непосредственно, но принуждены выбирать еще меньшее число доверенных лиц – министров, коим предоставляется изготовление и применение законов, раскладка и собирание податей, назначение подчиненных должностных лиц, распоряжение военной силой.
Механизм – в идее своей стройный; но, для того чтобы он действовал, необходимы некоторые существенные условия. Машинное производство имеет в основании своем расчет на непрерывно-действующие и совершенно равные, следовательно безличные силы. И этот механизм мог бы успешно действовать, когда бы доверенные от народа лица устранились вовсе от своей личности; когда бы на парламентских скамьях сидели механические исполнители данного им наказа; когда бы министры явились тоже безличными, механическими исполнителями воли большинства; когда бы притом представителями народа избираемы были всегда лица, способные уразуметь в точности и исполнять добросовестно данную им и математически точно выраженную программу действий. Вот при таких условиях действительно машина работала бы исправно и достигла бы цели. Закон действительно выражал бы волю народа; управление действительно исходило бы от парламента; опорная точка государственного здания лежала бы действительно в собраниях избирателей, и каждый гражданин явно и сознательно участвовал бы в правлении общественными делами.
Такова теория. Но посмотрим на практику. В самых классических странах парламентаризма он не удовлетворяет ни одному из вышепоказанных условий. Выборы никоим образом не выражают волю избирателей. Представители народные не стесняются нисколько взглядами и мнениями избирателей, но руководятся собственным произвольным усмотрением или расчетом, соображаемым с тактикою противной партии. Министры в действительности самовластны; и скорее они насилуют парламент, нежели парламент их насилует. Они вступают во власть и оставляют власть не в силу воли народной, но потому, что их ставит к власти или устраняет от нее могущественное личное влияние или влияние сильной партии. Они располагают всеми силами и достатками нации по-своему усмотрению, раздают льготы и милости, содержат множество праздных людей на счет народа и притом не боятся никакого порицания, если располагают большинством в парламенте, а большинство поддерживают раздачей всякой благостыни с обильной трапезы, которую государство отдало им в распоряжение. В действительности министры столь же безответственны, как и народные представители. Ошибки, злоупотребления, произвольные действия – ежедневное явление в министерском управлении, а часто ли слышим мы о серьезной ответственности министра? Разве, может быть, раз в пятьдесят лет приходится слышать, что над министром суд, и всего чаще результат суда выходит ничтожный сравнительно с шумом торжественного производства.
Если бы потребовалось истинное определение парламента, надлежало бы сказать, что парламент есть учреждение, служащее для удовлетворения личного честолюбия и тщеславия и личных интересов представителей. Учреждение это служит не последним доказательством самообольщения ума человеческого. Испытывая в течение веков гнет самовластия в единоличном и олигархическом правлении и не замечая, что пороки единовластия суть пороки самого общества, которое живет под ним, люди разума и науки возложили всю вину бедствия на своих властителей и на форму правления, и представили себе, что с переменою этой формы на форму народовластия или представительного правления общество избавится от своих бедствий и от терпимого насилия. Что же вышло в результате? Вышло то, что mutato nomine [1] все осталось в. сущности по-прежнему, и люди, оставаясь при слабостях и пороках своей натуры, перенесли на новую форму все прежние свои привычки и склонности. Как прежде, правит ими личная воля и интерес привилегированных лиц; только эта личная воля осуществляется уже не в лице монарха, а в лице предводителя партии, и привилегированное положение принадлежит не родовым аристократам, а господствующему в парламенте и правлении большинству.
На фронтоне этого здания красуется надпись: "Все для общественного блага". Но это не что иное, как самая лживая формула; парламентаризм есть торжество эгоизма, высшее его выражение. Все здесь рассчитано на служение своему я. По смыслу парламентской фикции, представитель отказывается в своем звании от личности и должен служить выражением воли и мысли своих избирателей; а в действительности избиратели – в самом акте избрания отказываются от всех своих прав в пользу избранного представителя. Перед выборами кандидат в своей программе и в речах своих ссылается постоянно на вышеупомянутую фикцию: он твердит все о благе общественном, он не что иное, как слуга и печальник народа, он о себе не думает и забудет себя и свои интересы ради интереса общественного. И все это – слова, слова, одни слова, временные ступеньки лестницы, которые он строит, чтобы взойти куда нужно и потом сбросить ненужные ступени. Тут уже не он станет работать на общество, а общество станет орудием для его целей. Избиратели являются для него стадом для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе. Так развивается, совершенствуясь, целое искусство играть инстинктами и страстями массы для того, чтобы достигнуть личных целей честолюбия и власти. Затем уже эта масса теряет всякое значение для выбранного ею представителя до тех пор, пока понадобится снова на нее действовать: тогда пускаются в ходе снова льстивые и лживые фразы – в угоду одним, в угрозу другим: длинная, нескончаемая цепь однородных маневров, образующая механику парламентаризма. И такая-то комедия выборов продолжает до сих пор обманывать человечество и считаться учреждением, венчающим государственное здание… Жалкое человечество! Поистине можно сказать: mundus vult decipi-decipiatur [2].
Вот как практикуется выборное начало. Честолюбивый искатель сам выступает перед согражданами и старается всячески уверить их, что он, более чем всякий иной, достоин их доверия. Из каких побуждений выступает он на это искательство? Трудно поверить, что из бескорыстного усердия к общественному благу. Вообще, в наше время редки люди, проникнутые чувством солидарности с народом, готовые на труд и самопожертвование для общего блага; это натуры идеальные; а такие натуры не склонны к соприкосновению с пошлостью житейского бытия. Кто по натуре своей способен к бескорыстному служению общественной пользе в сознании долга, тот не пойдет заискивать голоса, не станет воспевать хвалу себе на выборных собраниях, нанизывая громкие и пошлые фразы. Такой человек раскрывает себя и силы в рабочем углу своем или в тесном кругу единомышленных людей, но не пойдет искать популярности на шумном рынке. Такие люди, если идут в толпу людскую, то не затем, чтобы льстить ей и подлаживаться под пошлые ее влечения и инстинкты, а разве затем, чтобы обличать пороки людского быта и ложь людских обычаев. Лучшим людям, людям долга и чести противна выборная процедура: от нее не отвращаются лишь своекорыстные, эгоистические натуры, желающие достигнуть личных своих целей. Такому человеку не стоит труда надеть на себя маску стремления к общественному благу, лишь бы приобресть популярность. Он не может и не должен быть скромен, ибо при скромности его не заметят, не станут говорить о нем. Своим положением и тою ролью, которую берет на себя, он вынуждается лицемерить и лгать: с людьми, которые противны ему, он поневоле должен сходиться, брататься, любезничать, чтобы приобресть их расположение, должен раздавать обещания, зная, что потом не выполнит их, должен подлаживаться под самые пошлые наклонности и предрассудки массы, для того чтобы иметь большинство за себя. Какая честная натура решится принять на себя такую роль? Изобразите ее в романе: читателю противно станет; но тот же читатель отдаст свой голос на выборах живому артисту в той же самой роли.
Выборы – дело искусства, имеющего, подобно военному искусству, свою стратегию и тактику. Кандидат не состоит в прямом отношении к своим избирателям. Между ним и избирателями посредствует комитет, самочинное учреждение, коего главною силою служит нахальство. Искатель представительства, если не имеет еще там по себе известного имени, начинает с того, что подбирает себе кружок приятелей и споспешников: затем все вместе производят около себя ловлю, т. е. приискивают в местной аристократии богатых и не крепких разумом обывателей, и успевают уверить их, что это их дело, их право и преимущество стать во главе руководителями общественного мнения. Всегда находится достаточно глупых или наивных людей, поддающихся на эту удочку, – и вот, за подписью их, появляется в газетах и наклеивается на столбах объявление, привлекающее массу, всегда падкую на следование за именами, титулами и капиталами. Вот каким путем образуется комитет, руководящий и овладевающий выборами – эта своего рода компания на акциях, вызванная к жизни учредителями. Состав комитета подбирается с обдуманным искусством: в нем одни служат действующей силой – люди энергические, преследующие во что бы ни стало материальную или тенденциозную цель; другие – наивные и легкомысленные статисты – составляют балласт. Организуются собрания, произносятся речи: здесь тот, кто обладает крепким голосом и умеет быстро и ловко нанизывать фразы, производит всегда впечатление на массу, получает известность, нарождается кандидатом для будущих выборов или при благоприятных условиях сам выступает кандидатом, сталкивая того, за кого пришел вначале работать языком своим, фраза – и не что иное, как фраза – господствует в этих собраниях. Толпа слушает лишь того, кто кричит и искуснее подделывается пошлостью и лестью под ходячие в массе понятия и наклонности.
В день окончательного выбора лишь немногие подают голоса свои сознательно: это отдельные влиятельные избиратели, коих стоило уговаривать поодиночке. Большинство, т.е. масса избирателей, дает свой голос стадным обычаем за одного из кандидатов, выставленных комитетом. На билетах пишется то имя, которое всего громче натвержено и звенело в ушах у всех в последнее время. Никто почти не знает человека, не дает себе отчета ни о характере его, ни о способностях, ни о направлении: выбирают потому, что много наслышаны об его имени. Напрасно было бы вступать в борьбу с этим стадным порывом. Положим, какой-нибудь добросовестный избиратель пожелал бы действовать сознательно в таком важном деле, не захотел бы подчиниться насильственному давлению комитета. Ему остается или уклониться вовсе в день выбора, или подать голос за своего кандидата по-своему разумению. Как бы ни поступил он, все-таки выбран будет тот, кого провозгласила масса легкомысленных, равнодушных или уговоренных избирателей.
По теории, избранный должен быть излюбленным человеком большинства, а на самом деле избирается излюбленник меньшинства, иногда очень скудного, только это меньшинство представляет организованную силу, тогда как большинство, как песок, ничем не связано, и потому бессильно перед кружком или партией. Выбор должен бы падать на разумного и способного, а в действительности падает на того, кто нахальнее суется вперед. Казалось бы, для кандидата существенно требуются образование, опытность, добросовестность в работе, а в действительности все эти качества могут быть и не быть; они не требуются в избирательной борьбе, тут важнее всего смелость, самоуверенность в соединении с ораторством и даже с некоторою пошлостью, нередко действующею на массу. Скромность, соединенная с тонкостью чувства и мысли, для этого никуда не годится.
Так нарождается народный представитель, так приобретается его полномочие. Как он употребляет его, как им пользуется? Если натура у него энергическая, он захочет действовать и принимается образовывать партию; если он заурядной натуры, то сам примыкает к той или другой партии. Для предводителя партии требуется прежде всего сильная воля. Это свойство органическое, подобно физической силе, и потому не предполагает непременно нравственные качества. При крайней ограниченности ума, при безграничном развитии эгоизма и самой злобы, при низости и бесчестности побуждений, человек с сильной волей может стать предводителем партии и становится тогда руководящим, господственным главой кружка или собрания, хотя бы к нему принадлежали люди, далеко превосходящие его умственными и нравственными качествами. Вот какова по свойству своему бывает руководящая сила в парламенте. К ней присоединяется еще другая решительная сила – красноречие. Это тоже натуральная способность, не предполагающая ни нравственного характера, ни высокого духовного развития. Можно быть глубоким мыслителем, поэтом, искусным полководцем, тонким юристом, опытным законодателем и в то же время быть лишенным действенного слова; и наоборот, можно при самых заурядных умственных способностях и знаниях обладать особливым даром красноречия. Соединение этого дара с полнотою духовных сил есть редкое и исключительное явление в парламентской жизни. Самые блестящие импровизации, прославившие ораторов и соединенные с важными решениями, кажутся бледными и жалкими в чтении, подобно описанию сцен, разыгранных в прежнее время знаменитыми актерами и певцами. Опыт свидетельствует непререкаемо, что в больших собраниях решительное действие принадлежит не разумному, но бойкому и блестящему слову, что всего действительнее на массу не ясные, стройные аргументы, глубоко коренящиеся в существе дела, но громкие слова и фразы, искусно подобранные, усиленно натверженные и рассчитанные на инстинкты гладкой пошлости, всегда таящиеся в массе. Масса легко увлекается пустым вдохновением декламации и под влиянием порыва, часто бессознательного, способна приходить к внезапным решениям, о коих приходится сожалеть при хладнокровном обсуждении дела.
Итак, когда предводитель партии с сильной волей соединяет еще и дар красноречия, – он выступает в своей первой роли на открытую сцену перед целым светом. Если же у него нет этого дара, он стоит, подобно режиссеру, за кулисами и направляет оттуда весь ход парламентского представления, распределяя роли, выпуская ораторов, которые говорят за него, употребляя в дело по усмотрению более тонкие, но нерешительные умы своей партии: они за него думают.
Что такое парламентская партия? По теории, это союз людей, одинаково мыслящих и соединяющих свои силы для совокупного осуществления своих воззрений в законодательстве и в направлении государственной жизни. Но таковы бывают разве только мелкие кружки: большая, значительная в парламенте партия образуется лишь под влиянием личного честолюбия, группируясь около одного господствующего лица. Люди, по природе, делятся на две категории: одни не терпят над собою никакой власти, и потому необходимо стремятся господствовать сами; другие, по характеру своему страшась нести на себе ответственность, соединенную со всяким решительным действием, уклоняются от всякого решительного акта воли; эти последние как бы рождены для подчинения и составляют из себя стадо, следующее за людьми воли и решения, составляющими меньшинство. Таким образом, люди самые талантливые подчиняются охотно, с радостью складывая в чужие руки направление своих действий и нравственную ответственность. Они как бы инстинктивно "ищут вождя" и становятся послушными его орудиями, сохраняя уверенность, что он ведет их к победе и нередко к добыче. Итак, все существенные действия парламентаризма отправляются вождями партий: они ставят решения, они ведут борьбу и празднуют победу. Публичные заседания суть не что иное, как представление для публики. Произносятся речи для того, чтобы поддержать фикцию парламентаризма: редкая речь вызывает сама по себе парламентское решение в важном деле. Речи служат к прославлению ораторов, к возвышению популярности, к составлению карьеры, но в редких случаях решают подбор голосов. Каково должно быть большинство, это решается обыкновенно вне заседания.
Таков сложный механизм парламентского лицедейства, таков образ великой политической лжи, господствующей в наше время. По теории парламентаризма, должно господствовать разумное большинство; на практике господствуют пять-шесть предводителей партии; они, сменяясь, овладевают властью. По теории, убеждение утверждается ясными доводами во время парламентских дебатов; на практике оно не зависит нисколько от дебатов, но направляется волею предводителей и соображениями личного интереса. По теории, народные представители имеют в виду единственно народное благо; на практике они под предлогом народного блага и на счет его имеют в виду преимущественно личное благо свое и друзей своих. По теории – они должны быть из лучших, излюбленных граждан, на практике – это наиболее честолюбивые и нахальные граждане. По теории – избиратель подает голос за своего кандидата потому, что знает его и доверяет ему; на практике – избиратель дает голос за человека, которого по большей части совсем не знает, но о котором натверждено ему речами и криками заинтересованной партии. По теории – делами в парламенте управляют и двигают опытный разум и бескорыстное чувство; на практике – главные движущие силы здесь – решительная воля, эгоизм и красноречие.
Вот каково в сущности это учреждение, выставляемое целью и венцом государственного устройства. Больно и горько думать, что в земле Русской были и есть люди, мечтающие о водворении этой лжи у нас; что профессора наши еще проповедуют своим юным слушателям о представительном правлении, как об идеале государственного учреждения; что наши газеты и журналы твердят об нем в передовых статьях и фельетонах, под знаменем правового порядка; твердят, не давая себе труда вглядеться ближе, без предубеждения, в действие парламентской машины. Но уже и там, где она издавна действует, ослабевает вера в нее; еще славит ее либеральная интеллигенция, но народ стонет под гнетом этой машины и распознает скрытую в ней ложь. Едва ли дождемся мы, но дети наши и внуки несомненно дождутся свержения этого идола, которому современный разум продолжает еще в самообольщении покланяться…
II
Много зла наделали человечеству философы школы Ж.Ж.Руссо. Философия эта завладела умами, а между тем вся она построена на одном ложном представлении о совершенстве человеческой природы, и о полнейшей способности всех и каждого уразуметь и осуществить те начала общественного устройства, которые эта философия проповедовала.
На том же ложном основании стоит и господствующее ныне учение о совершенствах демократии и демократического правления. Эти совершенства предполагают совершенную способность массы уразуметь тонкие черты политического учения, явственно и раздельно присущие сознанию его проповедников. Эта ясность сознания доступна лишь немногим умам, составляющим аристократию интеллигенции; а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы – "vulgus", и ее представления по необходимости будут "вульгарные".
Демократическая форма правления самая сложная и самая затруднительная из всех известных в истории человечества. Вот причина – почему эта форма повсюду была преходящим явлением и, за немногими исключениями, нигде не держалась долго, уступая место другим формам. И не удивительно. Государственная власть призвана действовать и распоряжаться; действия ее суть проявления единой воли, – без этого немыслимо никакое правительство. Но в каком смысле множество людей или собрание народное может проявлять единую волю? Демократическая фразеология не останавливается на решении этого вопроса, отвечая на него известными фразами и поговорками в роде таких, например: "воля народная", "общественное мнение", "верховное решение нации", "глас народа – глас Божий" и т. п. Все эти фразы, конечно, должны означать, что великое множество людей, по великому множеству вопросов, может придти к одинаковому заключению и постановить сообразно с ним одинаковое решение. Пожалуй, это и бывает возможно, но лишь по самым простым вопросам. Но когда с вопросом соединено хотя малейшее усложнение, решение его в многочисленном собрании возможно лишь при посредстве людей, способных обсудить его по всей сложности, и затем убедить массу к принятию решения. К числу самых сложных принадлежат, например, политические вопросы, требующие крайнего напряжения умственных сил у самых способных и опытных мужей государственных: в таких вопросах, очевидно, нет ни малейшей возможности рассчитывать на объединение мысли и воли в многолюдном народном собрании: решения массы в таких вопросах могут быть только гибельные для государства. Энтузиасты демократии уверяют себя, что народ может проявлять свою волю в делах государственных: это пустая теория, на деле же мы видим, что народное собрание способно только принимать по увлечению мнение, выраженное одним человеком или некоторым числом людей; например, мнение известного предводителя партии, известного местного деятеля, или организованной ассоциации, или, наконец, безразличное мнение того или другого влиятельного органа печати. Таким образом, процедура решения превращается в игру, совершающуюся на громадной арене множества голов и голосов; чем их более принимается в счет, тем более эта игра запутывается, тем более зависит от случайных и беспорядочных побуждений.
К избежанию и обходу всех этих затруднений изобретено средство править посредством представительства, средство, организованное прежде всего и оправдавшее себя успехом в Англии. Отсюда, по установившейся моде, перешло оно и в другие страны Европы, но привилось с успехом, по прямому преданию и праву, лишь в Американских Соединенных Штатах. Однако и на родине своей, в Англии, представительные учреждения вступают в критическую эпоху своей истории. Самая сущность идеи этого представительства подверглась уже здесь изменению, извращающему первоначальное его значение. Дело в том, что с самого начала собрание избирателей, тесно ограниченное, присылало от себя в парламент известное число лиц, долженствовавших представлять мнение страны в собрании, но не связанных никакою определенною инструкцией от массы своих избирателей. Предполагалось, что избраны люди, разумеющие истинные нужды страны своей и способные дать верное направление государственной политике. Задача разрешалась просто и ясно: требовалось уменьшить до возможного предела трудность народного правления, ограничив малым числом способных людей – собрание, призванное к решению государственных вопросов. Люди эти являлись в качестве свободных представителей народа, а не того или другого мнения, той или другой партии, не связанные никакою инструкцией. Но с течением времени мало-помалу эта систему изменилась под влиянием того же рокового предрассудка о великом значении общественного мнения, просвещаемого будто бы периодическою печатью и дающего массе народной способность иметь прямое участие в решении политических вопросов. Понятие о представительстве совершенно изменило свой вид, превратившись в понятие о мандате или определенном поручении. В этом смысле каждый избранный в той или другой местности почитается уже представителем мнения, в той местности господствующего, или партии, под знаменем этого мнения одержавшей победу на выборах, – это уже не представитель от страны или народа, но делегат, связанный инструкцией от своей партии. Это изменение в самом существе идеи представительства послужило началом язвы, разъедающей всю систему представительного правления. Выборы с раздроблением партий приняли характер личной борьбы местных интересов и мнений, отрешенной от основной идеи о пользе государственной. При крайнем умножении числа членов собрания большинство их, помимо интереса борьбы и партий, заражается равнодушием к общественному делу и теряет привычку присутствовать во всех заседаниях и участвовать непосредственно в обсуждении всех дел. Таким образом, дело законодательства и общего направления политики, самое важное для государства, превращается в игру, состоящую из условных формальностей, сделок и фикций. Система представительства сама себя оболживила на деле.
Эти плачевные результаты всего явственнее обнаруживаются там, где население государственной территории не имеет цельного состава, но заключает в себе разнородные национальности. Национализм в наше время можно назвать пробным камнем, на котором обнаруживается лживость и непрактичность парламентского правления. Примечательно, что начало национальности выступило вперед и стало движущею и раздражающею силою в входе событий именно с того времени, как пришло в соприкосновение с новейшими формами демократии. Довольно трудно определить существо этой новой силы и тех целей, к каким она стремится; но несомненно, что в ней – источник великой и сложной борьбы, которая предстоит еще в истории человечества, и неведомо к какому приведет исходу. Мы видим теперь, что каждым отдельным племенем, принадлежащим к составу разноплеменного государства, овладевает страстное чувство нетерпимости к государственному учреждению, соединяющему его в общий строй с другими племенами, и желание иметь свое самостоятельное управление со своею, нередко мнимою, культурой. И это происходит не с теми только племенами, которые имели свою историю и, в прошедшем своем, отдельную политическую жизнь и культуру, но и с теми, которые никогда не жили особою политическою жизнью. Монархия неограниченная успевала устранять или примирять все подобные требования и порывы и не одною только силой, но и уравнением прав и отношений под одною властью. Но демократия не может с ними справиться, и инстинкты национализма служат для нее разъедающим элементом: каждое племя из своей местности высылает представителей – не государственной и народной идеи, но представителей племенных инстинктов, племенного раздражения, племенной ненависти и к господствующему племени, и к другим племенам, и к связующему все части государства учреждению. Какой нестройный вид получает в подобном составе народное представительство и парламентское правление – очевидным тому примером служит в наши дни австрийский парламент. Провидение сохранило нашу Россию от подобного бедствия, при ее разноплеменном составе. Страшно и подумать, что возникло бы у нас, когда бы судьба послала нам роковой дар – всероссийского парламента! Да не будет.
III
Указывают на Англию, но к этим указаниям можно бы, кажется, применить пословицу "Слышали звон, да не знают, где он". Социальная наука в последнее время принялась вскрывать исторические и экономические ключи, откуда истекают особливые учреждения англосаксонской и отчасти скандинавской расы, сравнительно с учреждениями остальных европейских народов. Англосаксонское племя, с тех пор как заявило себя в истории, и доныне отличается крепким развитием самостоятельной личности: и в сфере политической и в экономической этому свойству англосаксонское племя обязано и устойчивостью древних своих учреждений, и крепкой организацией семейного быта и местного самоуправления, и теми несравненными успехами, коих оно достигло своею энергетическою деятельностью и влиянием своим в обоих полушариях. Этой энергией личности успело оно в начале своей истории осилить чуждые норманские обычаи своих победителей и утвердить быт свой на своих началах, которые сохраняются и доныне. Существенное отличие этого быта состоит в отношении каждого гражданина к государству. Каждый привыкает с юности сам собою держаться, сам устраивать судьбу свою и добывать себе хлеб насущный. Родители не обременены заботой об устройстве судьбы детей своих и об оставлении им наследства. Землевладельцы держатся своих имений и сами стремятся вести на них хозяйство и промыслы. Местное управление держится личным, сознательным по долгу, участием местных обывателей в общественном деле. Учреждения административные обходятся без полчища чиновников, состоящих на содержании у государства и чающих от него обеспечения и возвышения. Вот на каком корне сами собою исторически выросли представительные учреждения свободной Англии, и вот почему ее парламент состоит из действительных представителей местных интересов, тесно связанных с землею; вот почему и голос их может считаться, в достаточной мере, голосом земли и органом национальных интересов.
Прочие народы Европы образовались и выросли совсем на ином основании, на основании общинного быта. Свойство его состоит в том, что человек не столько сам собою держится, сколько своею солидарностью с тем или другим общественным союзом, к которому принадлежит. Отсюда, с ходом общественного и государственного развития слагается особливая зависимость человека от того или иного семейного или общественного союза, и в конце концов, от государства. Эти союзы – быв в начале крепкими учреждениями – семейными, политическими, религиозными, общественными, крепко держали человека в его жизни и деятельности, и ими, в свою очередь, делалось все общественное и государственное устройство. Но эти союзы, с течением времени, или распались или утратили свое некоторое господственное значение, однако люди продолжают по-прежнему искать себе опоры и устройства судьбы своей и благосостояния – в семье своей, в своей корпорации, и наконец в государственной власти (все равно, монархической или республиканской), возлагая на нее же вину своих бедствий, когда этой опоры по желанию своему не находят. Словом сказать, человек стремится к одной из этих властей пристроить себя и судьбу свою. Отсюда, в таком состоянии общества, оскудение людей самостоятельных и независимых, людей, которые сами держатся на ногах своих и знают, куда идут, составляя в государстве силу, служащую ему опорою, и напротив того, крайнее умножение людей, которые ищут себе опоры в государстве, питаясь его соками, и не столько дают ему силы, сколько от него требуют. – Отсюда крайнее развитие в таких обществах, с одной стороны, чиновничества, с другой – так называемых либеральных профессий. Отсюда, при ослаблении в нравах самодеятельности крайнее усложнение отправлений государственной и законодательной власти, принимающей на себя заботу о многом, о чем каждый для себя должен бы заботиться. В таком состоянии общество мало-помалу подготовляет у себя благоприятную почву для развития социализма, и привычка возлагать на государство заботу о благосостоянии всех и каждого обращается, наконец, в безумную теорию социализма государственного. В таких-то условиях своего социального развития все континентальные государства с англосаксонского образца учредили у себя представительное правление, иные еще при всеобщей подаче голосов. Очевидно, что при описанном составе общества, и при легком отношении его к общественному делу, оно не может выделить из себя истинных, верных представителей земли и прямых ее интересов. Отсюда, печальная судьба таких представительных собраний и тяжкое, безысходное положение власти правительственной, которая неразрывно с ними связана, и народа, судьбы коего от них зависят.
Что же сказать о народах славянского племени, отличающихся особливым у себя развитием общинного быта, при крайней юности своей культуры, о Румынии и о несчастной Греции? Сюда, по истине, представительные учреждения внесли сразу разлагающее начало народной жизни, представляя из себя в иных случаях жалкую карикатуру Запада, напоминающую басню Крылова "Мартышка и очки".
IV
Величайшее зло конституционного порядка состоит в образовании министерства на парламентских или партийных началах. Каждая политическая партия одержима стремлением захватить в свои руки правительственную власть, и к ней пробирается. Глава государства уступает политической партии, составляющей большинство в парламенте; в таком случае министерство образуется из членов этой партии и ради удержания власти начинает борьбу с оппозицией, которая усиливается низвергнуть его и вступить на его место. Но если глава государства склоняется не к большинству, а к меньшинству, и из него избирает свое министерство, в таком случае новое правительство распускает парламент и употребляет все усилия к тому, чтобы составить себе большинство при новых выборах и с помощью его вести борьбу с оппозицией. Сторонники министерской партии подают голос всегда за правительство; им приходится во всяком случае стоять за него – не ради поддержания власти, не из-за внутреннего согласия в мнениях, но потому, что это правительство само держит членов своей партии во власти и во всех сопряженных со властью преимуществах, выгодах и прибылях. Вообще существенный мотив каждой партии – стоять за своих во что бы то ни стало или из-за взаимного интереса, или просто в силу того стадного инстинкта, который побуждает людей разделяться на дружины и лезть в бой стена на стену. Очевидно, что согласие в мнениях имеет в этом случае очень слабое значение, а забота об общественном благе служит прикрытием вовсе чуждых ему побуждений и инстинктов. И это называется идеалом парламентского правления. Люди обманывают себя, думая, что оно служит обеспечением свободы. Вместо неограниченной власти монарха мы получаем неограниченную власть парламента с той разницей, что в лице монарха можно представить себе единство разумной воли; а в парламенте нет его, ибо здесь все зависит от случайности, так как воля парламента определяется большинством; но как скоро при большинстве, составляемом под влиянием игры в партию, есть меньшинство, воля большинства не есть уже воля целого парламента: тем еще менее можно признать ее волею народа, здоровая масса коего не принимает никакого участия в игре партий и даже уклоняется от нее. Напротив того, именно нездоровая часть населения мало-помалу вводится в эту игру и ею развращается; ибо главный мотив этой игры есть стремление к власти и к наживе. Политическая свобода становится фикцией, поддерживаемой на бумаге, параграфами и фразами конституции; начало монархической власти совсем пропадает; торжествует либеральная демократия, водворяя беспорядок и насилие в обществе, вместе с началами безверия и материализма, провозглашая свободу, равенство и братство – там, где нет уже места ни свободе, ни равенству. Такое состояние ведет неотразимо к анархии, от которой общество спасается одной лишь диктатурой, т. е. восстановлением единой воли и единой власти в правлении.
Первый образец народного, представительного правления явила новейшей Европе Англия. С половины прошлого столетия французские философы стали прославлять английские учреждения и выставлять их примером для всеобщего подражания. Но в ту пору не столько политическая свобода привлекала французские умы, сколько привлекали начала религиозной терпимости, или лучше сказать, начала безверия, бывшие тогда в моде в Англии и пущенные в обращение английскими философами того времени. Вслед за Францией, которая давала тон и нравам и литературе во всей западной интеллигенции, мода на английские учреждения распространилась по всему Европейскому материку. Между тем произошло два великих события, их коих одно утверждало эту игру, а другое чуть было совсем не поколебало ее. Возникла республика Американских Соединенных Штатов и ее учреждения, скопированные с английских (кроме королевской власти и аристократии), принялись на новой почве прочно и плодотворно. Это произвело восторг в умах, и прежде всего во Франции. С другой стороны явилась Французская республика, и скоро явила миру все гнусности, беспорядки и насилия революционного правительства. Повсюду произошел взрыв негодования и отвращения против французских и, стало быть, вообще против демократических учреждений. Ненависть к революции отразилась даже на внутренней политике самого британского правительства. Чувство это начало ослабевать к 1815 году, под влиянием политических событий того времени в умах проснулось желание со свежей надеждой соединить политическую свободу с гражданским порядком в формах, подходящих к английской конституции: вошла в моду опять политическая англомания. Затем последовал ряд попыток осуществить британский идеал, сначала во Франции, потом в Испании и Португалии, потом в Голландии и Бельгии, наконец в последнее время в Германии, в Италии и в Австрии. Слабый отголосок этого движения отразился и у нас в 1825 году в безумной попытке аристократов-мечтателей, не знавших ни своего народа, ни своей истории.
Любопытно проследить историю новых демократических учреждений: долговечны ли оказались они, каждое на своей почве, в сравнении с монархическими учреждениями, коих продолжение история считает рядом столетий.
Во Франции со времени введения политической свободы правительство во всей силе государственной своей власти три раза было ниспровергнуто парижской уличной толпой: в 1792 г., в 1830 и в 1848 году. Три раза было ниспровергнуто армией, или военной силой: в 1797 году 4 сентября (18 Фруктидора), когда большинством членов директории при содействии военной силы были уничтожены выборы, состоявшиеся в 48 департаментах, и отправлены в ссылку 56 членов законодательных собраний. В другой раз, в 1797 году 9 ноября (18 Брюмера) правительство ниспровергнуто Бонапартом и, наконец, в 1851 г. 2 декабря – другим Бонапартом, младшим. Три раза правительство было ниспровергнуто внешним нашествием неприятеля: в 1814, в 1815 и в 1870. В общем счете, с начала своих политических экспериментов по 1870 год, Франция имела 44 года свободы и 37 лет сурового диктаторства. Притом еще стоит приметить странное явление: монархи старшей Бурбонской линии, оставляя много места действию политической свободы, никогда не опирались на чистом начале новейшей демократии; напротив того, оба Наполеона, провозгласив безусловно эти начала, управляли Францией деспотически.
В Испании народное правление провозглашено было в эпоху окончательного падения Наполеона. Чрезвычайное собрание кортесов г утвердило в Кадисе конституцию, провозгласив в первой статье оной, что верховенство власти принадлежит нации. Фердинанд VII, вступив в Испанию чрез Францию, отменил эту конституцию и стал править самовластно. Через 6 лет генерал Риего во главе военного восстания принудил короля восстановить конституцию. В 1823 году французская армия под внушением Священного союза вступила в Испанию и восстановила Фердинанда в самовластии. Вдова его в качестве регентши для охранения прав дочери своей Изабеллы против Дон-Карлоса" вновь приняла конституцию. Затем начинается для Испании последовательный ряд мятежей и восстаний, изредка прерываемых краткими промежутками относительного спокойствия. Достаточно указать, что с 1816 года до вступления на престол Альфонса " было в Испании до 40 серьезных военных восстаний с участием народной толпы. Говоря об Испании, нельзя не упомянуть о том чудовищном и поучительном зрелище, которое представляют многочисленные республики Южной Америки, республики испанского происхождения и испанских нравов. Вся их история представляет непрестанную смену ожесточенной резни между народной толпой и войсками, прерываемую правлением деспотов, напоминающих Коммода или Калигулу. Довольно привести в пример хотя бы Боливию, где из числа 14 президентов республики тринадцать кончили свое правление насильственной смертью или ссылкой.
Начало народного или представительного правления в Германии и в Австрии не ранее 1848 года. Правда, начиная с 1815 года, поднимается глухой ропот молодой интеллигенции на Германских владетельных князей за неисполнение обещаний, данных народу в эпоху великой войны за освобождение. За немногими, мелкими исключениями, в Германии не было представительных учреждений до 1847 года, когда Пруссии король учредил у себя особенную форму конституционного правления; однако оно не простояло и одного года. Но стоило только напору парижской уличной толпы сломить французскую хартию и низложить конституционного короля, как поднялось и в Германии уличное движение с участием войск. В Берлине, в Вене, во Франкфурте устроились национальные собрания по французскому шаблону. Едва прошел год, как правительство разогнало их военной силой. Новейшие германские и австрийские конституции все исходят от монархической власти, и еще ждут суда своего от истории.
Печатается по изданию:
Победоносцев К.П. Сочинения. СПб.: Наука, 1996
Ответить с цитированием
  #4  
Старый 29.10.2007, 11:03
Аватар для boxer
boxer boxer вне форума
Вольноопределяющийся
 
Регистрация: 07.12.2005
Сообщения: 435
Вес репутации: 0
boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация boxer , кажется, это ваша репутация
Re: Ниасилил

Много букаф, ниасилил
Ответить с цитированием
Ответ


Здесь присутствуют: 1 (пользователей - 0 , гостей - 1)
 
Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете прикреплять файлы
Вы не можете редактировать сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.
Быстрый переход

Праздники сегодня

 

 

Реклама на форуме

Помочь форуму:

Я-деньги № 4100154088247

Яндекс.Метрика

 

 
Часовой пояс GMT +3, время: 18:49.


vBulletin v3.6.2, Copyright ©2000-2018, Jelsoft Enterprises Ltd.
Русский перевод: zCarot, Vovan & Co
Администрация форума не несет ответственности за содержание сообщений на форуме.